пробежали ледяные мурашки.
— Сильная девочка… — прошептал он, и в его голосе прозвучало что‑то, от чего желудок скрутило ещё сильнее. — Как я и думал. Ты особенная… Я оставлю тебя напоследок.
Его пальцы на мгновение задержались на её запястье, затем он резко поднялся. Неторопливо направился к двери, открыл её, замер на пороге, будто хотел что‑то добавить. Но лишь снова улыбнулся — той же неживой улыбкой — и вышел, плотно закрыв дверь.
Щелчок замка прозвучал как приговор.
Яна осталась одна — голая, связанная, залитая слезами и унижением. В комнате стало тихо, только её прерывистое дыхание нарушало мёртвую тишину. Она снова попыталась вырваться, но верёвки лишь глубже врезались в кожу. Боль была ничтожна по сравнению с тем, что творилось у неё внутри.
Где‑то вдали продолжали кричать подруги. А Яна лежала, глядя в потолок, и понимала: это только начало.
Яна замерла, вся обратившись в слух. В коридоре что‑то скрипнуло, затем раздался тихий щелчок — открылась дверь. Судя по звуку, соседней комнаты, где, скорее всего, держали Пашку.
— Урод! Это чё ты? Ты, блять, это сделал? Отвяжи быстро! Ублюдок! Козёл! — Пашкин голос взорвался яростью, эхом разносясь по дому. В нём слышалась не только злость, но и отчаяние, почти паника.
— Э, мужик! Тебе чё надо? — это Юрка. Его голос, обычно твёрдый и насмешливый, теперь звучал сдержанно, с едва уловимой дрожью. Но даже в этой дрожи чувствовалась попытка сохранить самообладание.
Затем до Яны донёсся тихий, почти вкрадчивый голос Алексея. Слова были неразборчивы — будто он говорил что‑то размеренное, тягучее, словно объяснял очевидное ребёнку. Но интонация резала слух: в ней сквозила холодная, почти издевательская уверенность.
В ту же секунду раздался громкий стук в стену — будто Пашка бился о перегородку всем телом, пытаясь проломить её.
— Сука! Отвяжи, блять! — его крик был таким пронзительным, что у Яны зазвенело в ушах, а в висках застучало. Она невольно зажмурилась, представляя, как он мечется в своей комнате, как натягиваются верёвки на его руках, как кровь стучит в голове от бессильной ярости.
Алексей рассмеялся — негромко, но так мерзко, что по спине Яны пробежали ледяные мурашки. Этот смех был хуже криков, хуже угроз — в нём звучало торжество, наслаждение происходящим.
Хлопнула дверь. Звук был чётким, окончательным. Тишина, наступившая после, казалась ещё страшнее, чем крики. Она давила, заполняла пространство, будто густой туман.
Яна задержала дыхание, прислушиваясь к каждому шороху. Где‑то вдали, за стеной, слышалось тяжёлое дыхание — то ли Пашки, то ли Юрки. А потом…
Потом закричала Юлька.
Её крик был таким пронзительным, таким страшным, что у Яны потемнело в глазах. Это был не просто вопль боли — в нём звучала такая глубина ужаса, что сердце сжалось до размера горошины. Крик длился секунды, но эти секунды растянулись в вечность. Затем он оборвался, сменившись сдавленными всхлипами, которые доносились сквозь плотно закрытую дверь.
Яна сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Она хотела закричать, позвать Юльку, но голос застрял в горле, превратившись в беззвучный стон. В голове билась одна мысль: «Что он с ней делает? Что он делает со всеми нами?»
Юлька снова закричала — на этот раз звук был ещё более пронзительным, почти нечеловеческим. Её крик, резкий и отчаянный, разорвал напряжённую тишину, словно нож ткань. И тут же, будто по сигналу, ей вторили голоса остальных девчонок — Алины, Кати и Даши. Их крики сливались в единый, душераздирающий хор ужаса.
— Не надо, пожалуйста! — всхлипывала Алина, её голос дрожал, срываясь на рыдания. В нём слышалась мольба, отчаянная попытка достучаться до хоть капли человечности в том, кто был по ту сторону двери.
— Нет, нет, мамочка, нет! — пронзительно выкрикивала Даша. Её голос звучал совсем по‑детски, беспомощно. В этих словах не было ни гнева, ни сопротивления — только чистый, животный страх и желание вернуться туда, где её ждут, где она в безопасности.
— Ааа, господи, что вы делаете? За что? Юююлька! — кричала Катя, её голос прерывался, захлёбывался слезами. Она звала подругу, пыталась найти в этом хаосе хоть кого‑то, кто разделит её ужас, кто ответит, кто даст надежду.
Яна забилась снова, изо всех сил пытаясь оттянуть ремешки, разорвать верёвки. Каждое движение отдавалось острой болью в запястьях и щиколотках — кожа уже была содрана, под ней проступала кровь, но она не чувствовала этого. Всё её существо сосредоточилось на одном — вырваться, помочь, спасти.
Слезы текли по её лицу, капали на пол, оставляя мокрые пятна. Она беззвучно всхлипывала, пытаясь сдержать рыдания, но они всё равно прорывались — тихие, сдавленные, полные отчаяния. На секунду она замирала, прислушивалась к крикам подруг, а затем снова билась, извивалась, натягивая путы до предела.
Юлька продолжала кричать — её голос то поднимался до невыносимой высоты, то срывался на хрип, то затихал на мгновение, будто она теряла сознание, а потом вновь вспыхивал с новой силой. Этот звук проникал в каждую клеточку Яны, разрывал её изнутри, заставлял сердце биться в горле.
В комнате пахло потом, кровью и страхом — тяжёлым, густым запахом, который заполнял лёгкие, мешал дышать. Солнечный свет, падавший через окно, казался издевательски ярким, контрастируя с тьмой, окутавшей их души.
А крики не прекращались.
За стеной неистово бился и кричал Пашка — его голос дрожал от ярости и бессилия:
— Су‑у‑ука! Оставь их, блять! Тва‑а‑арь!
Он колотил в стену — глухие удары перемежались с хриплыми выкриками, полными ненависти и отчаяния. Каждый удар отзывался в сознании Яны, будто бился не Пашка, а её собственное сердце.
Юрка молчал. Его молчание было страшнее криков — в нём чувствовалась подавленная ярость, безвыходность, осознание, что никакие слова и удары уже не помогут.
Юлькин голос внезапно сорвался на хрип — резкий, надрывный, будто она пыталась вдохнуть, но воздух не шёл в лёгкие. Затем наступила тишина — страшная, зловещая. Яна замерла, пытаясь уловить хоть слабый звук дыхания, но слышала только собственные прерывистые вдохи.
Голоса девчонок усилились, сливаясь в единый поток ужаса:
— А‑а‑а‑а! — пронзительно закричала Алина, её голос дрожал, срываясь на всхлипы.
— А‑а‑а, — Дашка плакала и кричала одновременно, её звуки были почти нечленораздельными — смесь воя, всхлипов и стонов, от которых сжималось сердце.
— А‑а‑алина‑а‑а! Не-е-ет! А-а-ли-и-на-а! — звала Катя, её крик был полон панического страха, будто она искала в подруге последнюю опору, последнюю нить, связывающую с реальностью.
От страха,
