– Ты исправляешься, – сказал я ему, пожимая руку.
– Ну, рассказывай! – нетерпеливо проговорил Леша. – Народ только и обсуждает похороны. Говорят, там даже было небольшое побоище?
Мы медленно шли к стеклянному «барабану» автостанции. Я думал не о побоище.
– Он тысячу раз прав, – сказал я.
– Кто?
– Тот певец, который утверждал, что мы живем в стране дураков.
– Ты только что это понял? – усмехнулся Леша.
Пронзительно горланя, уличная торговка предлагала пирожки с картошкой. Я почувствовал, как в желудке засосало, но не остановился рядом с ней.
С платформы на привокзальную площадь хлынул поток приезжих. Это были белокожие люди с отпечатком настороженности на лицах. К ним, словно волки на стадо баранов, кинулись «жучки», позвякивая ключами от автомашин.
– Кому на Ялту, Алушту, Гурзуф?
– Судак, Феодосия, с ветерком!
– Десять человек беру на Ялту, Алушту. Уже отправляемся! Совсем недорого!
– Одно место на Евпаторию!..
Кое-кто шарахался от частников как от прокаженных, кто-то проявлял интерес и прикидывал цену. Те, для кого отпуск только начался, с деньгами расставались легко.
– По кружке пивка? – предложил Леша.
– С удовольствием.
На солнце наползла тучка, и сразу повеяло прохладой. Мы с Лешей окунули губы в пену. Пиво пахло морем и протухшей рыбой. Я почувствовал, что уже успел соскучиться по морю, по своей даче, по Старой крепости. По Анне.
– Ну, чего молчишь, словно пива в рот набрал? – скаламбурил Леша. – Там тебя случайно дубинкой по горбу не огрели?
– Нет, пронесло.
– Жалко людей. Особенно стариков. Копили, копили себе на старость, потом поменяли деньги на акции, стали подсчитывать прибыль, мечтать о новой одежонке, обуви, и вдруг – на тебе! Все надежды вместе с Милосердовой ушли в могилу. Представляешь, сколько в той могиле людской надежды и веры в будущее?
Мне понравилось это сравнение.
– Ты, наверное, к самой могиле не смог протиснуться? – спросил Леша.
– Смог, – ответил я.
К нам ковылял какой-то ободранный бомж с безобразным лицом. «Сейчас деньги станет просить», – понял я, вспоминая, в каком кармане у меня лежат купюры помельче.
– И фотографию Милосердовой видел? – удивился Леша.
– Да я рядом с гробом стоял! – похвастал я.
– И как, интересно, эта наркоманка выглядела при жизни?
– Нормально. Вполне симпатичная девочка… Только не Милосердова меня сейчас волнует.
– А кто же?
Я отпил глоток и, не дожидаясь, когда бомж станет вымогать деньги, протянул ему смятую купюру.
– Кто волнует? – переспросил я. – Та, кого на самом деле сегодня похоронили.
Конечно, я пижон. Я люблю выглядеть эффектно. Мне нравится удивлять людей, огорошивать их каким-нибудь неординарным поступком. Но в данном случае я вообще не думал о том, какое впечатление произведу на Лешу. Я сам был шокирован неожиданным выводом, к которому пришел. Так, оба пребывая в шоке, мы сидели на бордюре у «барабана» автостанции и с деланым вниманием изучали днища своих пивных кружек.
– Так, значит, что ж это получается? – наконец выдал Леша.
– Помнишь, мы перечисляли людей, которым была бы выгодна смерть Милосердовой? – спросил я. – Мы назвали несколько имен, но самого главного человека забыли. Смерть Милосердовой выгоднее всего была самой Милосердовой, потому что смерть – блестящее, ни с чем не сравнимое по убедительности алиби. Мертвому деньги не нужны, он в могилу с собой их не унесет. И Эльвира Леонидовна приговорила саму себя к высшей мере. Сегодня с почестями, музыкой Вивальди, под плач тысяч осиротевших вкладчиков она похоронила свое имя, свой образ, имидж преуспевающей бизнесменши, которая намеревалась сделать человечество богатым и счастливым.
– Ты уверен, что гроб был пустым?
Я взглянул на Лешу как на человека, который нарочно прикидывается дурачком.
– Неужели ты не догадываешься, кого в нем похоронили? – спросил я.
Леша смотрел на меня, губы его силились произнести имя, но он боялся ошибиться.
– Да-да, – пришел я ему на помощь. – Смелее, не надо шептать по буквам. Похоронили ту самую девушку-наркоманку, Татьяну Васильеву, которую убили и обезобразили на Диком острове. А Милосердова, дружище, живет, здравствует и пересчитывает свой капитал.
– Ты говоришь страшные вещи.
– А страшные вещи уже стали нормальным атрибутом нашей жизни. Пора привыкнуть к ним и даже чувствовать дискомфорт, когда долгое время не происходит ничего страшного.
Леша пытался понять, шучу я или говорю серьезно.
– И кто, по-твоему, это сделал?
– Организатор и идейный вдохновитель преступления – Эльвира Леонидовна. Она, полагаю, щедро заплатила убийце, который растерзал ее светлый образ. В тот день, девятнадцатого августа, она, несомненно, на яхту не поднималась и скорее всего вообще была далеко от моря. Пассажирами «Ассоли» были только два человека – Татьяна и ее любовник, поставлявший ей наркотики. Они отправились на Дикий остров – место достаточно безлюдное, но рядом с которым в тот день ловил крабов один болван по имени Кирилл. Возможно, любовник предварительно накачал Татьяну омнополом, подавив ее волю, после чего на живописном берегу расколол ей булыжником череп.
Леша вскочил с бордюра и принялся ходить передо мной взад-вперед, беспрестанно плюясь, словно только что прожевал пучок полыни.
– Но кто, кто первый поднял шум, что убили Милосердову? – нервно выкрикнул он. – При чем тут вообще Милосердова, если убили совсем постороннюю девушку? Откуда всплыло имя Эльвиры?
– Слушай дальше, – как ни в чем не бывало ответил я. – Убийца раздевает труп Татьяны, нечаянно обронив на камни «фенечку», ее выпачканные в крови шорты и майку топит в море, а тело переносит на борт яхты. Он идет по грудь в воде, отмывается сам и отмывает свою несчастную жертву. На борту он надевает на тело заранее приготовленный костюм Милосердовой, в карманах которого могли быть документы, в том числе и паспорт. Белую накидку Эльвиры он подкидывает мне в лодку, которую сталкивает в воду.
– Чудовищно, – произнес Леша. – Все это выглядит очень правдоподобно. Я хорошо представляю, как все это было, и не вижу несостыковок. – Он сделал паузу. – Ты кого-нибудь подозреваешь?
– Я не только подозреваю. Я почти с уверенностью могу назвать имя убийцы.
– Блеск! – Леша восхищенно покачал головой. – Ты превзошел самого себя. Я в восторге… И ты можешь назвать мне этого человека?
Я колебался. Фамилия Моргуна ничего Леше не скажет – он не был знаком с ним и мог видеть начальника лодочной станции лишь эпизодически, случайно. Зато теперь, назови я его, Леша при любом удобном случае станет пялиться на Диму, как на экзотическое животное. А это может насторожить и даже спугнуть Моргуна.
– Пока нет. Боюсь ошибиться. Я суеверный.
– Но скажи хотя бы, кто он? Откуда? – настаивал Леша. Я распалил в нем любопытство.
– В некотором роде мой давний приятель.
Леша кивнул.
– Я догадываюсь, о ком ты. Тот белобрысый мент. Володя, кажется, его зовут?
Я отмахнулся, словно прогонял от себя бешеную пчелу.
– Ты что, спятил? При чем тут Кныш?
Леша усмехнулся краешком губ.
– Странно, что ты думаешь иначе. Я уверен, что не ошибаюсь.
– Глупость какая! – поморщился я. – С какой стати Кныш должен убивать эту девчонку?
– А с какой стати следственная бригада закрыла дело? Значит, милиция и Милосердова действуют заодно. Ты думаешь, что, имея такие огромные бабки, ей трудно купить с потрохами твоего лейтенанта?
– Да, ей нетрудно нанять киллера, но что ты привязался к лейтенанту?
– Подозрительный он парень, вот в чем дело, – ответил Леша.
Такой разговор мне не нравился. Мне вообще не нравился всякий разговор, который крушил во мне какие-либо устоявшиеся убеждения. В этом смысле работать в одиночку намного легче – никто не сбивает с толку.
Пока мы ехали в автобусе, я недолго думал над словами Леши и незаметно уснул. Где-то в районе Грушевки, когда мы мчались уже не по унылой степи, а среди пологих покрытых лесами гор, Леша растолкал меня и сунул мне под нос газету.
– Читай! – сказал он, тыкая пальцем в небольшую заметку.
Буквы плясали и двоились перед моими глазами, и я не столько читал, сколько рассматривал буквы и слова, не особенно вникая в смысл. Только на третьем абзаце до меня дошло, что речь шла об убийстве Милосердовой.
«ДЕНЬГИ «МИЛОСЕРДИЯ»: МИФЫ И РЕАЛЬНОСТЬ» – так была озаглавлена заметка. «Органы правопорядка, – писал журналист, – снова блестяще продемонстрировали свою беспомощность и трусость. Закрытие дела об убийстве Эльвиры Милосердовой «за отсутствием состава преступления» – не просто насмешка над правосудием, а настоящее издевательство над чувствами тысяч вкладчиков, которые потеряли все свои сбережения и вместе с ними надежду на то, что власти восстановят справедливость. Допустим, что следственные органы и в самом деле не нашли состава преступления, что Милосердова погибла в результате несчастного случая, однако странным представляется то, что «отсутствие состава преступления» было выявлено только после недвусмысленного заявления Виктора Гурули о вкладах в АО некоторых членов правительства и руководителей органов правопорядка. В настоящий момент коммерческий директор АО получает естественное удовольствие от того, как ему удалось схватить за ухо правоохранительные органы, особенно если принять во внимание, что эти уши уж слишком явно и все чаще торчат из-за каждого куста, усаженного криминальными колючками. Вряд ли можно предположить, что господин Гурули испытывает какие-либо опасения, но на всякий случай хочется успокоить его: Виктор Резоевич, оформляйте загранпаспорт спокойно, вас не посадят. Зачем нашей власти в очередной раз доказывать хорошо известную истину: народ обирается с ее молчаливого согласия, ибо за это согласие хорошо платят?»
