ни на минуту не выпускали румпель из рук. Правда, к полудню небо опять расчистилось и ветер угомонился.
Мы не были озабочены проблемами, и мне порой казалось, что Дик настолько соскучился по ним, что создавал их искусственно.
– Сколько можно повторять, – ворчал он за обедом, из-под насупленных бровей глядя на Нику. – Капитану положено подавать тарелку первому! Придется после обедом заняться с тобой изучением морского этикета.
И, в самом деле, занялся. Где он понахватался этого – я затруднялся ответить. Из вечно растрепанного и взбалмошного вакуэро мой друг превратился в терпеливого учителя и не меньше двух часов растолковывал Нике, как надо сервировать стол, где должны лежать вилки, ножи, бокалы и салфетки.
Или вдруг ему взбрело в голову заняться генеральной уборкой яхты.
– Сегодня будем драить палубу, – объявил он Нике. – Неси ведро, швабру и мыло.
Девушка принесла ведро и швабру, но мыло не нашла, и Дик вместе с ней несколько часов кряду обыскивал яхту, начиная с трюма и заканчивая кокпитом.
Яхта, к слову, сверкала девственной чистотой и вовсе не нуждалась в том, чтобы ее намыливали, но я не вмешивался в причуды Дика, догадываясь, что в душе этого человека живет неосознанное желание воспитывать своего ребенка.
Мы пребывали в полной гармонии с океаном, и затишье было хоть и обманчивым и недолговременным, все же оно дало возможность мне и Дику перевести дух и подготовиться к встрече с островом.
На пятый день, как мы и планировали, на горизонте показался темно-синий контур земли. Мы убрали паруса, кинули за борт плавучий якорь и, встав на носу, долго всматривались в призрачный силуэт.
– К берегу пристанем ночью, – сказал я и вполголоса добавил: – Хотя не думаю, что это нам поможет.
В поведении Ники появилась какая-то странная нетерпеливость. Она расстроилась, что высадка на остров откладывается до ночи. Казалось, она приехала к себе домой – вот он, совсем рядом, в десяти километрах, но приходится ждать еще несколько утомительных часов.
– Ты торопишься на берег? – спросил я ее, когда Ника, затаив дыхание, смотрела на остров в бинокль.
– Нет, – не совсем искренне ответила она, отрывая окуляры от глаз. – Зачем мне туда торопиться?.. Просто интересно.
– А не страшно?
– Немного страшно.
– Зачем тогда забралась на яхту? – назидательным голосом вставил Дик. – Бродила бы сейчас по берегу с подругами или с китобойцами гонялась бы за дичью.
Быстро стемнело. Я погасил сигнальные огни. В сумерках не хотелось говорить громко, и мы, сидя на палубе, невольно перешли на шепот, а потом и вовсе замолчали. Все вокруг нас погрузилось в непроглядную темноту. Остров растворился в ночи и ничем не выдавал себя.
– Что-то сегодня не горят глаза белых червей, – зевнув, сказал Дик.
– Рано, – едва слышно отозвалась Ника.
– Ну да! – согласился Дик. – Черви живут строго по часам.
Я поднялся с шезлонга и ухватился за снасть. Яхта, распустив паруса, медленно и бесшумно двинулась к острову. Я определял направление движение по компасу. Золотистая стрелка с подсветкой покачивалась напротив буквы N. Вода тихо журчала вдоль бортов. Паруса лениво трепыхались на слабом ветру. Дик, стоя на носу, чиркнул зажигалкой, поднес пламя к сигаре, но вдруг ухватился за штаг и свесил туловище за борт.
– Стой! – крикнул он. – Долой паруса! Человек за бортом!
35
Пока я убирал стаксель и грот, яхта успела проплыть еще с десяток метров, и Дик, с пробковым кругом в руках, пробежал по палубе от носа до кормы, крикнул «Держи!» и швырнул круг в воду.
В океане даже ночью не бывает абсолютной темноты, и все же я не сразу разглядел человека за бортом, удивляясь необыкновенной остроте зрения вакуэро. Дик стащил с себя майку, прыгнул в воду, сделал несколько шумных гребков, и только тогда я увидел совершенно лысую голову человека, запрокинутую лицом вверх. Мне показалось, что это всплывший на поверхность утопленник, потому как он не пытался приблизиться к кругу, плавающему рядом. Но едва Дик подплыл к нему, как "утопленник" ожил и схватился за его шею.
– Эй, эй! Полегче! – крикнул Дик, едва не уйдя под воду с головой. – За круг хватайся!
Я намотал на руку конец веревки, привязанный к кругу, готовый тянуть на себя, но Дику никак не удавалось заставить "утопленника" схватиться или, на крайний случай, лечь грудью на круг.
– Это женщина, – прошептала стоящая рядом со мной Ника.
Сначала я подумал, что девушка ошиблась, но когда Дику все же удалось заарканить лысого кругом, и я подтащил обоих к корме, то убедился, что Ника, как это ни странно, была права.
Не без труда мы с Диком втащили на корму молодую женщину со скуластым лицом, с бритой наголо головой, одетой в голубые просторные шорты и голубую мужскую рубаху из хлопка. Как она оказалась в океане и долго ли провела в воде, мы могли узнать только из ее слов, но женщина была настолько слаба, что ни передвигаться самостоятельно, ни отвечать на наши вопросы не могла.
– Найди сухую одежду и подогрей рома! – сказал я Нике.
Мы перенесли несчастную в кают-компанию и уложили на диван. Дик зажег свет. Из-за лысой головы и мертвенно-бледного лица женщина напоминала гипсовый манекен, который выставляют на витринах магазинов одежды. Я взял ее холодную и тонкую руку за запястье. Пульс едва прослушивался.
Ника принесла шерстяное одеяло и накрыла незнакомку. Я взял стакан горячего рома и осторожно влил несколько капель ей в рот. Я не стал произносить вслух свои прогнозы, но Ника и Дик все поняли по моим глазам.
– Вы меня слышите? – спросил я, склонившись над ее лицом.
– Мамочка… – едва слышно прошептала незнакомка.
– Что? – покрутил головой Дик. – Что она сказала?
– Я мамочка… – повторила женщина. – Я… не хочу, чтобы отобрали…
– Откуда вы? – громче спросил я, чувствуя, что начавшийся бред может стать последними словами несчастной. – Почему вы оказались в воде?
– Комайо… – одними губами произнесла женщина. – Не хочу, чтобы…
– Что значит "мамочка"? – спросил Дик, словно я или Ника могли
