не раз делился с Бетой — как ее все называли — своим желанием разобраться, что происходило с их отцом за несколько дней или недель до трагического финала, и показывал ей документы, что лежали сейчас на столе. Бета не придавала его копанию в прошлом никакого значения, поскольку сама она смогла почти полностью стереть из памяти образ отца и никогда о нем не заговаривала. Однажды, когда Конрауд рассуждал об убийстве, она его перебила, заявив, что ее совершенно не волнует, что произошло у ворот Скотобойни Сюдюрланда, кто зарезал отца и по какой причине.
Конрауд налил сестре кофе и принялся рассказывать ей об утонувшей в Тьёднине Нанне и об Эйглоу, которой та явилась дважды с перерывом в десятки лет. Конрауд подчеркнул, что сам он во все это не верит, но в то же время ему не хотелось выставлять Эйглоу лгуньей, поэтому он добавил, что в рассказе Паульми о том случае его особенно впечатлило то, что девочка утонула, пытаясь достать из воды свою куклу. Благодаря этой детали он понял, что Эйглоу говорила о той же самой девочке.
— Может, эта твоя Эйглоу прочитала о происшествии в газете, а потом дорисовала картинку у себя в воображении, — предположила Бета. — У некоторых, знаешь, какая бурная фантазия. Еще и не такое рассказывают…
— Да… Но Эйглоу другая. С чего бы ей рассказывать мне небылицы? Какая ей с этого польза?
— А может, она на тебя глаз положила?
— Это вряд ли, — покачал головой Конрауд. — Какое там! У нас что ни встреча, то выяснение отношений!
Он рассказал сестре, как разозлил Эйглоу, когда предположил, что Энгильберт мог нести ответственность за смерть отца. Бета слушала его с равнодушным видом, как и каждый раз, когда он касался этой темы. Они с Конраудом начали поддерживать отношения лишь несколько лет назад: росли они порознь, и когда после смерти матери Бета переехала в Рейкьявик, она по-прежнему оставалась для Конрауда чужой. В то время ей было уже к сорока. Конрауду потребовалось немало времени, чтобы вернуть доверие сестры, и довольно скоро он осознал, что Элисабет предпочитает как можно реже вспоминать о той поре, когда они жили под одной крышей, — то есть о тех годах, которые предшествовали разводу родителей. Впоследствии они встречались лишь изредка, когда мать привозила Бету в столицу, так что их отношения носили весьма фрагментарный характер. Конрауд узнал, что сестра вернулась жить в Рейкьявик, только когда она появилась на пороге его кабинета в полицейском управлении на Квервисгата с просьбой о помощи в перевозе вещей.
— Ну естественно, кому понравится, когда собственного отца обвиняют в убийстве? Ничего удивительного, что она на тебя взъелась, — сказала Бета. — Это не самый лучший способ подружиться.
— Да я понимаю.
— А ты что, и правда думаешь, что это Энгильберта рук дело?
— Понятия не имею, — признался Конрауд. — Знаю только, что полиция такой гипотезы не выдвигала. Но на мой взгляд, сам факт, что их видели вместе в тот период, заслуживает внимания. А если они и правда возобновили отношения?.. Что могло заставить их воссоединиться? А потом рассориться? Вот удалось бы это выяснить, мы бы, возможно, приблизились к правде.
— Думаешь, это как-то связано с теми спиритическими… аферами, что они прокручивали?
— Кто знает?
— А Эйглоу что говорит?
— Она говорит, что моя гипотеза о том, что ее отец мог пырнуть кого-то ножом, притянута за уши, — ответил Конрауд. — Ей неизвестно, взялся ли он за старое на пару с нашим папашей. Честно говоря, мне кажется, ее больше интересует утонувшая в Тьёднине девочка. Вероятно, думает, что я могу ей помочь пролить свет на тот случай. По ее словам, вокруг Нанны какая-то скверна.
— Да это у них жаргон такой, у ясновидящих. Везде найдут какую-нибудь скверну… Поди знай, что она имеет в виду.
— Похоже, у девочки, когда она упала в озеро, была в руках кукла. Ну или она уронила куклу и пыталась достать ее из воды. Как бы там ни было, Эйглоу полагает, что Нанна хочет вернуть себе куклу. Ну или по крайней мере стремится ее отыскать.
— Конрауд?!
— Да знаю я — это все звучит нелепо, но она… улавливает такие вещи.
— А что это за девочка?
— Она жила в бараке на Скоулавёрдюхольте незадолго до того, как тот квартал снесли.
— В бараке на Скоулавёрдюхольте? И сколько же ей было лет?
— Двенадцать.
— И она пострадала от чьих-то рук?
— Нет, ничего такого расследование не выявило. Насколько я понял, вскрытие не проводилось — видимо, судмедэксперт посчитал его необязательным. А почему ты спрашиваешь?
— Тебе ведь известно, почему мама бросила нашего горе-отца, верно? — сказала Бета.
— Да, мне известно, как он с ней обходился. И мне известно, что он вытворял в отношении тебя. Я узнал об этом как раз в тот день, когда его убили. Мы с мамой встречались в центре, и я добился, чтобы она рассказала мне всю правду. Она бы предпочла на эту тему не говорить ни с кем и никогда. Во время допроса она утверждала, что отца мы во время той встречи не обсуждали, но она солгала. Возможно, потому, что хотела защитить меня. Вернувшись после того разговора домой, я набросился с обвинениями на отца. Мы крупно повздорили. Он стал оскорблять маму — что она совсем спятила и несет всякую чушь… В тот момент я был готов его убить. И следующее, что я узнаю, это что его труп обнаружен на Скулагата.
— Он был чудовищем, Конрауд. Угрожал, что если я только пикну, он убьет маму. Представляешь? Не меня — маму! А потом она заметила пятна крови у меня на белье и забеспокоилась, что произошло. Стоило ей лишь взглянуть мне в глаза, и она все поняла.
— Да, ты мне рассказывала.
— Кстати, раз уж мы заговорили о Скоулавёрдюхольте… Девочка ведь там жила…
— Ну да, а что?
— У мамы были кое-какие подозрения, — продолжила Бета. — Она поделилась ими со мной много лет спустя, незадолго до своей смерти. Вообще-то, мама едва ли когда вспоминала об этом мерзавце — она почти забыла о нем, как о страшном сне, — но был один эпизод, который не давал ей покоя. Он, как это ни странно, произошел именно в том квартале на Скоулавёрдюхольте, где стояли ниссеновские бараки.
— Что за эпизод?..
— Я как-то вспомнила — сама не знаю почему — что один раз отец меня туда водил. На Скоулавёрдюхольт, я имею в виду. Стоял жуткий холод, и было ощущение, что вот-вот начнется снегопад. Мы с ним зашли
