на договор об изменении условий.
– И почему же? – спросил Абель, и в его голосе послышалось некоторое беспокойство, как будто у него больше не было сил на очередные разоблачения. Хэл решила, что он заметно постарел с того дня, когда она махала ему рукой под часами на пензанском вокзале. Но выражение боли и морщины еще больше подчеркивали доброту в глазах, и ей стало стыдно за свои подозрения.
– Я думаю… Думаю, его беспокоило, что Хардинг продаст дом. Тогда бы обнаружилось тело и началось расследование.
– Вы о чем, Хэрриет? – спросила Митци. Она наклонилась и взяла руку Хэл в свои. – Эзра успел вам что-то рассказать?
– Я думаю, что моя… – Это слово причиняло боль, вонзаясь в раненое горло. – Что моя мама все еще там. Я думаю, ее тело в озере, у лодочного сарая. Можно попросить… – Она опять сглотнула и прокашлялась, горло горело оттого, что она так много говорила. – Попросить полицию посмотреть под водой рядом с лодочным сараем?
– О Господи, – прошептал Абель. – Боже милосердный. И мать жила с этим двадцать лет.
В маленьком больничном отсеке наступила тишина, каждый погрузился в собственные мысли, собственные воспоминания, собственные кошмары.
В этот момент звякнули кольца занавески, отделяющей отсек, и косой луч почти слепящего солнечного света упал на кровать. В проеме между занавесками стояла давешняя бойкая санитарка.
– Дорогие мама и папа, боюсь, часы посещения подошли к концу, – довольно игриво сказала она. – Пока-пока, до завтра, если вам будет угодно. А нашей юной леди нужно поберечь горло.
– Сейчас… сейчас, всего одну минуту. – Абель встал, оправил брюки и, улыбнувшись, подмигнул Хэл. – Простите, Хэл, было бессовестно заставлять вас говорить так долго. Я понимаю, как вам больно. Но прежде чем мы уйдем, я должен кое-что вам передать. – На лице его появилось болезненное выражение, когда он рылся в кармане, откуда достал сложенный вчетверо лист бумаги. – Я сомневался, показывать вам или нет, Хэрриет, но… В общем… – Он протянул ей лист. – Оригинал у полиции, а это было найдено в личных вещах миссис Уоррен. Это… письмо. Необязательно читать его сейчас, но…
Теряясь в догадках, Хэл взяла письмо.
– Ну вот, как все чудесно, – сказала санитарка. – А теперь пора дать нашей пациентке отдохнуть.
– Я зайду завтра, дорогая, – сказала Митци и, наклонившись, поцеловала Хэл в щеку. – А пока… Я знаю, что такое больничная еда. – И она похлопала рукой по коробке, которую поставила на столик. – Домашний кофейно-ореховый пирог поможет вам чуть нагулять жирок.
– Ладно, мама, а теперь уходим, – сказала санитарка. – Да, и хорошо, если бы вы принесли завтра одежду. Врач сказал, что можно выписывать, так что сможете забрать ее с собой.
– О-о-о! – вырвалось у Хэл. Сердце у нее упало, когда она представила долгий путь на поезде обратно в Брайтон, холодную пустую квартиру. – Митци – не моя мама. Я не могу… Я хочу сказать, я не собираюсь… Я останусь одна.
– Может, у вас есть друзья, кто мог бы приехать и побыть с вами? – спросила потрясенная санитарка.
– Я ее тетка, – сказала Митци, распрямляясь во весь свой невысокий рост, – и мы будем счастливы взять Хэрриет к себе до тех пор, пока она не будет в состоянии вернуться в собственную квартиру. Нет! – Она повернулась к Хэл, останавливая одним взглядом готовые вырваться у той возражения. – Ничего не хочу слышать, Хэрриет. До свидания, дорогая, мы придем завтра с какой-нибудь одеждой. Надеюсь, весь пирог будет съеден. Иначе вам придется иметь дело со мной.
Хэл смотрела, как они шли по коридору, рука об руку, и улыбнулась Абелю, который по-свойски помахал ей, когда они заворачивали за угол к главному выходу, но по совести, улегшись на подушку, испытала облегчение, оттого что осталась наедине со своими мыслями. Она закрыла глаза, вдруг почувствовав страшную усталость.
Боль в горле была значительно сильнее, чем она призналась Митци и Абелю, даже без ужасающих возможных последствий, перечисленных ей вчера врачом. Диапазон был от несущественных – вроде хронического заболевания голосовых связок – до самых серьезных: скрытого поражения мозга от нехватки кислорода или отрыва тромба вследствие повреждения сосудов, что может привести к удару или даже к смерти спустя несколько недель. Однако такое случается крайне редко, утешил ее врач. Это нужно понимать, но беспокоиться нечего, Хэл и не беспокоилась – теперь уже нет.
Она собиралась натянуть простыню и уснуть, но что-то хрустнуло под пальцами, и Хэл поняла, что держит в руках лист бумаги, который ей передал Абель. Она медленно развернула его.
Это была одна-единственная страница, исписанная удлиненными, петляющими буквами, таким знакомым почерком, что у нее прервалось дыхание. Она узнала почерк мамы. Никакого сходства с круглыми, несформированными буквами из дневника. Это был почерк, с которым она выросла, который видела на открытках к Рождеству и дню рождения, на списках, что купить, и в письмах. Видя его сейчас, она не понимала, как могла хоть на секунду подумать, что та же рука вела дневник. Некоторое сходство было в почерке, которым было написано письмо, чувствовалась энергия и решимость, отчего у нее в груди болезненным узнаванием сжалось сердце.
Мама.
Пытаясь сосредоточиться на письме, Хэл поняла, что глаза наполнились слезами. Это было как слышать мамин голос, потрясение, которого ни разу не дало ей чтение дневника.
Она яростно сморгнула, и буквы стали четкими.
8 мая 2013 года
Дорогая мама!
Спасибо за письмо и за чек, что ты приложила. Я потрачу деньги на ноутбук ко дню рождения Хэл – она надеется на следующий год поступить в университет, так что ей отчаянно нужен собственный компьютер.
Однако это не только благодарственное письмо. Я должна кое о чем тебя предупредить.
Я пишу, чтобы ты знала: я решила рассказать Хэл правду. На следующей неделе ей исполнится восемнадцать лет, и она заслуживает того, чтобы знать свою историю, я больше не могу прятаться за собственной трусостью.
Дело в том, что я боялась его слишком долго, боялась того, что он мог сделать с Мэгги, когда мы были в Трепассене, боялась, что он помешает нам убежать, что выследит нас, боялась, что он сделал что-то с ней, когда она не вернулась из последней поездки в Корнуолл. Потому что я все знала, мама. Все это время знала. Ничто на свете не могло заставить Мэгги бросить своего новорожденного младенца, не сказав ни слова. Она ездила в Трепассен, чтобы поговорить с ним, побороться за будущее, которого заслуживала Хэл, – и не вернулась.
Я очень винила тебя за твое молчание, а
