он надевает только для работы в лаборатории, придают ему «интеллигентский стиль». Они контрастируют с мягкостью его облика «вечного студента-искусствоведа». Он в своих потертых и явно повидавших виды джинсах, выше среднего роста, в майке с вырезом, открывающим кусочек его мужественной груди.
Я незаметно подхожу поближе, чтобы вдохнуть его духи Cerruti.
Взгляд повернувшегося Люка пригвождает меня к месту.
— Недавняя, как я и предвидел, — продолжает он. — Все материалы соответствуют шестидесятым-семидесятым годам. Рама была изначально. Вижу, что она весьма добротная. Мне удалось определить спектроскопическую датировку древесины.
— Ну и?
— Раме около пятидесяти. С лагом плюс-минус десяток лет. Увы, я не проводил ультрафиолетовых исследований с лампой Вуда, как и монохроматических освещений, чтобы оценить, возможны ли были реставрации, ретуширования или новые нанесения.
Люк снова внимательно вглядывается в полотно, сосредоточенный, нахмурив брови, стараясь заставить его рассказать о себе еще что-нибудь.
Через некоторое время он резко отодвигает табуретку, на которую в конце концов обессиленно падает. Потягивается, разгоняя легкое онемение. Ясно, что о картине ему больше сказать нечего.
— Ну вот, теперь ты знаешь все, — говорит он с легкой улыбкой.
— Благодарю, Люк. Посмотрим, откроет ли нам еще что-нибудь тот рисунок, что под красками.
— Мне придется оставить его в лаборатории, если твоя подруга не будет против. Я жду новый аппарат, более эффективный, чтобы сделать инфракрасную рефлектографию, — уточняет он, принимая вид профессионала. — То есть нам надо подержать ее здесь максимум денька два-три. Подруге это не в лом?
— Ничуть, — отвечаю я и непроизвольно смотрю на часы, висящие над дверью. О, проклятье! — Люк, я не уследила, который час! Мне нужно бежать, у меня на факультете конференция!
Быстро окинуть взглядом картину, прежде чем пойти к выходу. Сейчас не время для медитаций.
Последний взгляд, полный страсти, бросаю Люку. Прямо в глаза.
Потом, не подумав, пользуюсь столь поспешным отступлением, чтобы на ходу подскочить и поцеловать его в щеку. Один поцелуй. Отважный. Почти в губы.
Секретный поцелуй сообщницы, украдкой, полный обещаний на будущее.
Часть вторая
Дорога в тысячу ли начинается с первого шага.
Лао-цзы, Дао дэ цзин, ок. 600 года до н. э.
Международный рейс СА934
Париж (Шарль-де-Голль) — Пекин (Столичный международный аэропорт)
13 июня 2002 года
Гийом
Мне всегда как-то не по себе, когда я заперт в этой капсуле, летящей в пустом небе с головокружительной скоростью, предположительно — десять часов десять минут. Это еще и совершенно сюрреалистично — уточнение до минуты, когда предстоит пролететь целых 8220 километров, отделяющих нас от Пекина. А если подумать, то просто глупо!
Мэл заснула — ее укачало гудение двигателей новехонького, с иголочки «Боинга 777-300», чей серо-голубой фюзеляж разрисован гигантскими белыми пионами с оранжевыми сердцевинками. Они плывут в кружевных пенистых облаках, в бушующем море, завиваясь витиеватыми узорами под самой кабиной пилота. Образ под влиянием знаменитых эстампов японца Хокусая. Он тоже использовал берлинскую лазурь, желтую охру и черную китайскую тушь, как и на нашей картине. Его техника гравюры на дереве позволяла — и до сих пор позволяет тем, у кого неплохой капиталец, — делать многочисленные репродукции. В отличие от полотна, купленного на развале в горной деревне Южной Франции, — оно, разумеется, единственное.
И вот я здесь — на гребне пенного вала, который несется на Пекин, — в поиске неизвестного художника, не подписавшего своей картины.
Лететь китайскими авиалиниями означает сразу погрузиться в такую атмосферу: практически все кругом — азиаты, и летчики, и стюардессы, на экране кресла китайские фильмы, а все долетающие до меня обрывки разговоров — на языке мандаринов. Даже журналы черны от иероглифов. Принесли одноразовые палочки и поднос с едой вместе с одноразовыми приборами. В меню: цыпленок, жаренный с имбирем, на гарнир стеклянная лапша, а на десерт — мисочка фруктов. Для пищевой промышленности неплохо.
Уже в Руасси, зайдя в зал вылета, мы не в Париже. Вокруг никто не говорит по-французски. Первый контакт с путунхуа.
Его музыкальность так близка мне.
Хоть я и редко слышал, как на нем говорит Мелисанда.
Мне кажется, что слова как будто соскальзывают с кончика языка. Только тут скорее речь не о словах, а о воспоминаниях…
Да, так: меня преследуют воспоминания… Ворох воспоминаний. Все время.
С тех самых пор, как я увидел картину.
С путешествием все решилось быстро. Мэл предстояло ехать в университет иностранных языков в Пекине, а точнее сказать, в Бэйцзине, так по-настоящему называется столица. Ей нужно было встретиться с директрисой, которая преподавала на курсах для французских студентов.
* * *
— Пекин произносится Бэйцзин. Он состоит из пары иероглифов: первый «Бэй» — означает «север». А второй «цзин» переводится как «столица», — обучала меня Мэл, когда мы готовились к поездке.
— Северная столица! — переводим мы дуэтом.
— А «Китай»?
— Чжун Го.
Мелисанда тянется за фломастером — он лежит на низком столике, рядом — тетрадь в изношенной обложке, в клетку, с корешком-спиралью.
— Вот такими синограммами пишется Чжун Го, — уточнила она, выводя их (中 国). — Первый — Чжун (中) — означает «середину»…
— Очень выразительно — как эта вертикальная черта срезает прямоугольник! Мне это нравится. Запомню-ка для следующего урока рисования своим племянникам и племянницам!
— Второй — Го (国) — значит «страна» или «империя», — добавляет она профессорским тоном, пропустив мое замечание мимо ушей.
Это было для
