И увидела своего мужа — Баоцяна: он лежал на полу, скрючившись от боли.
Старик Дун, как его звали в деревне, тяжело покалечился, когда подрезал бамбук. Кровь из него текла настоящим ручьем. Весь рукав его извечной синей куртки с узким воротничком пропитался громадным темно-красным пятном.
В панике я так быстро, как только позволяли прожитые годы, побежала на улицу, проходившую через пустую деревушку. Я кричала во весь голос, взывая о помощи. Никто меня не услышал — в это время все крестьяне работают в полях. Я совсем потеряла надежду. Моим воплям вторило лишь кряканье уток. Вокруг не было ни души, только пара иностранцев, они шли по тропинке. Просто гуляли, любуясь нашими деревянными хижинами на сваях, неподалеку от хорошо мне знакомого мельничного колеса.
Я замахала им руками, моля небеса прийти мне на помощь. Эти люди тотчас поняли мое горе. И я увидела, как они быстро бегут ко мне с холма.
О милость богов! Видение.
Женщина была такой белокурой и бледной, что мои предки, несомненно, приняли бы ее за дьявола во плоти, еще и с такими круглыми и светлыми глазами, как будто можно было легко заглянуть внутрь. Ее супруг, великан — я и не подозревала, что на свете бывают такие долговязые люди, — поражал своей изумительно светлой кожей такой белизны, какую приобретает рис после сушки на наших залитых солнцем террасах. Все его лицо — и скулы, и крылья прямого носа — было странно усеяно темными пятнышками. Как будто на его лице цвела ряска! Здесь отродясь ничего похожего не видали!
Я без труда дала им понять, что зову их за собой. Они побежали за мной еще быстрее, до самого дома. Они не понимали моих речей, но как будто воспринимали верно и быстро откликались. Я отгоняла мух веером. Помню, что их было целое нашествие. Дама перевязала рану моего жестоко страдавшего Баоцяна и наложила жгут, использовав чистое белье, которое я дала ей, и веревку, лежавшую на кухонном столе. А затем мужчина взвалил себе на спину раненого — бедный мой, он весил не меньше мешка риса, хоть и был тощий. Тут самое время сказать, что ближайший доктор жил в Яншо. Это вам не к соседу отнести. Добрый час пути. И никак нельзя опоздать.
Как всегда в это время года, стояла изнуряющая жара, а в тот день не было вообще ни ветерка. В воздухе стоял сухой зной. Тот парень был крепок, но пот тек с него градом, так что его изящной спутнице то и дело приходилось вытирать ему лицо белым платком с изысканной вышивкой. Она внимательно следила за тем, как держит свой зонтик от солнца, обшитый тонким кружевом, — так чтобы не напекло голову моего старого Дуна. Она смачивала больному губы с сочувствием, которое потрясло меня. И говорила ему непонятные, экзотические слова тем нежным и мелодичным голоском, каким обращаются к детям, когда хотят их утешить. Меня очень тронуло такое великодушие.
Я помню пыль, всю дорогу. Я еще чувствую ее запах, а на губах — ее железный привкус. А может, это был привкус крови. Не знаю. Земля, кружась, липла к моему влажному телу. Она проникала повсюду, даже в ноздри. Выбиваясь из сил, едва дыша, я кое-как поспевала за процессией. Я семенила, опираясь на бамбуковую палку, не выпуская из рук белеющие пальцы Баоцяна и моля только об одном: чтобы мы не пришли слишком поздно. Буро-красное пятно расползалось по всей его одежде. С кровью из него уходила и жизнь. Я с тоской видела, как стекленел его взгляд… Ах! только бы он не лишился чувств!
По счастью, навстречу попался отряд здоровенных горцев. Ради нас они повернули обратно и побежали за лекарем. А тот уж прискакал на коне и наконец смог оказать настоящую помощь. Праведное небо!
«Успокойтесь, мадам, выкарабкался муженек-то ваш. Крепко же он сшит, этот чертов старик Дун. И силен как тигр! Посылайте за мной, если он не встанет на ноги до того, как луна пойдет в рост. Особенно если лихорадить его начнет. И поите его этими отварами. А ведь чуть было не того… знаете ли. Чего скрывать, прямая дорожка ему была к праотцам. Бедняга, в нем жизни-то оставалось на капельку. Столько крови потерял, шансов выжить все меньше и меньше… Точно говорю вам, несчастному путь был на тот свет уже готов. С нами его соединяла лишь тоненькая ниточка. И уж до Яншо он явно бы не продержался; это так же точно, как и то, что солнце сейчас зайдет», — изрек лекарь, отирая пот со лба.
Не помоги нам эти люди, не было бы сейчас с нами моего храброго Баоцяна. Легко отделался. Им он обязан жизнью. Даже не выразить, до чего мы им благодарны.
Мне так хотелось поблагодарить их — но как, не зная ни слова на их языке, не имея богатств, чтобы подарить им…
И поэтому я просто сделала что могла. А точнее сказать — что умела.
Когда наши пути-дорожки уже готовы были разойтись в разные стороны, я просто сжала их мягкие и теплые руки в своих.
Кругом не было ни души — только птицы кружились над нашими головами и весело щебетали. Наверняка они так разволновались, почуяв, что вот-вот хлынет ливень. Поднялся ветер, и воздух от этого стал горячим и влажным. В тот же миг тоненький дождик сезона слив окружил нас теплым занавесом с серебристыми прожилками. По лицам заструилась вода. Муссон. Никто из нас не шелохнулся.
Нас всех поразило тревожное и таинственное предчувствие.
Словно вот-вот случится сама-не-знаю-что. Должно случиться. Вот сейчас.
Такое можно лишь почувствовать.
Я позволила их душам слиться с моей, и наши жизненные энергии слились с одной энергией, мощной, вселенской.
То, что мне открылось, наполнило меня благодатью. Ох, если б вы только знали, какой благодатью! Это не выразить… я видела… я узнала… любовь друг к другу, которую их души пронесли начиная с древних, самых незапамятных времен. Я поняла, что моя душа связана с ними и что в прежних путешествиях по земной жизни мы уже встречались. Мне открылось, что в этой жизни им не суждено будет иметь детей, но все поправимо и еще впереди. Я почувствовала уверенность, что позже их окружат потомки и среди них будет девочка — и это буду я!
Неслыханно! Вы хоть понимаете?
Каким чудом? Честно сказать — я ничегошеньки не пойму. Но ведь не обязательно постигать чудеса — их нужно переживать.
Этот молодой человек и его нежная жена, которых я всего неделю назад держала за
