духов, фиолетовый. Я брызнула капельку на запястье, вдохнула аромат лаванды. Выдвинула ящик и обнаружила помады всех оттенков красного, от ярко-алого до темного.
Тихонько задвинула ящик, и вдруг мне ужасно захотелось заглянуть в шкафы на другом конце комнаты – так и манили большие бронзовые ручки, украшенные резьбой, как столбики кровати. Впрочем, лезть в чужой шкаф совсем уж наглость. Я предпочла не узнавать, что носит жена Тома, какой у нее стиль. Я ведь уже спала в ее постели, под ее одеялом.
Я вышла из комнаты и открыла дверь по правую сторону.
Там оказалась спальня его дочери, выкрашенная в сногсшибательный серебристый цвет, и все полки и ящики были забиты игрушками. В комнате царила безупречная чистота, как и в большой спальне, на плетеном ковре с овечками не торчал ворс, не виднелось пятен, обычных для любой детской. Над кроваткой висели разноцветные металлические звездочки, похожие на скульптуры Дороти Гиллеспи, только не такие колючие. Я нерешительно коснулась одной звездочки, и она, покачиваясь, поймала солнечный луч.
И вдруг на поясницу легла рука. Я повернулась к Тому и вспомнила: я ведь так и осталась в белье. А он стоял в дорогой с виду футболке и джинсах по фигуре; на подбородке виднелся порез от бритвы, а в руке он держал промасленный бумажный пакет.
– Я уж подумал, ты ушла, – признался Том, целуя меня в лоб, – и ничего у меня не вышло.
– Я осматривала дом. Не заметила, как ты вышел.
Он потряс пакетом, и до меня донесся запах бекона.
– Завтрак. Ты так крепко спала…
Я последовала за ним в большую спальню, мы забрались обратно в постель и вскоре позабыли о завтраке. Остаток утра тянулся неспешно, дразняще, приятно.
Я тогда и не подумала, что уставленный косметикой столик – дурной знак. Что ребенок, который якобы жил с матерью, забрал бы игрушки с собой. Жизненный опыт и осторожность умолкли. Я получила, что хотела, и ни о чем не думала.
Глава 12
Сейчас
Хамано даем неделю на сборы.
Мы с ней обошлись мягко. Даже помогаем подыскать новую квартиру. Она с самого начала знала, что я в любое время могу вернуться, мне себя винить не в чем.
Мама до того мечтает от меня избавиться, что подбрасывает сумму, которой с лихвой хватит на съем. Между прочим, по своей воле. Мы после той вспышки вообще не разговариваем. Проверяю на следующий день банковский счет, а там от нее перевод.
Пока Хамано съезжает, я собираюсь. Компьютера избегаю, разве что вакансии смотрю. Забираю вещи, которые давным-давно следовало выбросить: старую одежду, книги и журналы, радость моего детства – мама хранит их на чердаке. Не хочу сюда возвращаться. Не хочу больше с ней видеться.
Я заказываю продукты и готовлю филе-миньон на ее веганской кухне, отказываюсь даже проветрить. Жарю яйца, оставляю на столе огромные головки сыра бри. Когда она зажигает ароматические палочки, нарочито кашляю. Когда разбрызгивает эфирные масла, открываю окно. Когда занимается йогой, врубаю яростный рок-н-ролл конца двухтысячных, совсем не похожий на бодрый поп, который на самом деле я слушала в то время. Настоящий подростковый бунт – я даже танцую на радостях, как не танцевала уже много месяцев.
Она будто не замечает, не корит меня. Шаги по лестнице хорошо слышно, поэтому избегать друг друга легко. К долгожданному отъезду мы становимся точно два мыльных пузыря – не соприкасаемся, а то лопнем.
Никогда с ней так не ссорилась. Даже подростком я не умела играть в молчанку. Просто ее слова, ее болезненные уколы меня обидели куда больше, чем те же обвинения в череде газетенок. В конце концов, она моя мать. Набросилась на меня, когда я только-только решила докопаться до правды.
Пишу братьям в Чикаго и Лондон. Мы мало общаемся. Конечно, после того случая они со мной связались, особенно если учесть, что в «Твиттере» угрожали их детям, но все ограничилось вопросом: «Как ты?»
Поостынет и извинится, – отвечает мой старший брат Оливер, живущий в Лондоне с женой-британкой и детьми-близнецами. Тео, почти десять лет живущий со своей девушкой, более прямолинеен: Она долбанутая. И всегда такой была. Не принимай близко к сердцу. Знаю-знаю, легко сказать. Шэрон с ней год не разговаривает – обиделась, когда она на всю комнату стала жаловаться, что у нас нет детей. Держись. Если хочешь, поживи немного у нас.
Я чуть было не соглашаюсь. Однако уезжать из Нью-Йорка не хочется, даже после случившегося. Рано еще.
Однажды вечером звоню отцу в Сиэтл. Странно, что он туда переехал. Не замечала в нем особой любви к этой части Северо-Запада, а он взял и поселился там. Впрочем, он вышел на пенсию, а после истории с мамой и Майком хотел, наверное, начать с чистого листа. Говорит, ему нравится Сиэтл: есть в этом городе спокойствие, какого не найдешь в Нью-Йорке. И воздух свежий. Он легко завел друзей. Ходил на свидания. Я за него рада, пусть иногда и больно, что он так далеко.
Отец всегда был человеком сдержанным, даже слишком. Спокойным, мягким, любящим, только слегка отстраненным. Он вторит Тео и предлагает пожить у него, но я и тут отказываю.
– Думаю, твоей матери одиноко. Дети живут отдельной жизнью. Мальчики далеко. Ты же знаешь, какая она. Сначала хочет чего-то, а потом быстро устает. Встретила тебя с распростертыми объятиями, а потом устала тебя поддерживать. Дело не в тебе, солнышко. Такой у нее характер. Подожди еще, извинится. Наверняка ей уже стыдно после ссоры, но она слишком гордая. Ну а ты? Как у тебя дела? – осторожно спрашивает он.
Папа отнесся к моим трудностям с большим тактом, ни о чем в открытую не спрашивал, избегал упоминаний об этом кошмаре. По счастью, интернет-тролли особо его не трогали – он почти не сидит в интернете, его данные раздобыть нелегко.
– Все хорошо, пап. Все хорошо.
Он вновь долго молчит, явно подыскивая слова.
– Ты ни в чем не виновата, Виви, поняла? Еще оклемаешься, обязательно. Жизнь пойдет своим чередом. Через годик все забудут. Ты всегда была решительная, целеустремленная. Я за тебя даже не волнуюсь. Поверь, все образуется, только сосредоточься на цели.
Мы прощаемся, и я дальше собираю вещи, обдумывая папины слова. Как, интересно, я должна сосредоточиться на другой цели, когда у меня столько свободного времени? Сиди себе, размышляй… Со вздохом запихиваю одежду в пустую спортивную сумку, которую нашла в глубине шкафа.
День-два я честно не заходила в «Инстаграм» Одилии. Вместо этого сидела на
