Ознакомительная версия. Доступно 9 страниц из 59
— Да? А у меня, кажется, великолепный кроль! Смотри!
Он разбежался, бултыхнулся с берега в воду, почувствовал, как она оглушила, ударив по барабанным перепонкам, рванулся, вынырнул метрах в четырех от берега, поплыл размашисто, широко.
— Папа плывет, папа! — восторженно закричали с берега Головешки. — Ух ты! Смотрите, это наш папа!
Он чувствовал, что постепенно наберет ее, отличную физическую форму. Малышня на берегу визжит от восторга. В самом деле, кроль у него красивый. Роскошный кроль. Пусть девчонки гордятся тем, какой у них отец. Хорошо!
Когда вылез на берег, Зоя улыбалась. Сказала:
— А плавать ты стал совсем по-другому.
— А раньше как плавал? — поинтересовался он.
— Всегда хорошо, быстро, но не так красиво. Да я и видела-то всего пару раз, — стала вдруг оправдываться она. — Может, и так плавал. Ты на речку со мной не ходил, стеснялся, все говорил, что фигура у меня некрасивая.
— Бред какой! Из-за этого с женой на речку не ходить? Извини, я не имел в виду твою фигуру.
— Я некрасивая, — вдруг всхлипнула она. — Не пара тебе.
— Зоя, перестань! Ну, хватит же! Зоя! Дети смотрят. Ну, все, все.
И он, нагнувшись, поцеловал ее по очереди в оба глаза: один раз в карий, другой раз в голубой. Почувствовал вдруг, что в душе уже совсем другое. Нет, уже не «жалко, что ли?». Еще не любовь, но какая-то смутная, непонятная тревога. Предчувствие любви. «Где я был все эти годы? — подумал он. — Ведь как хорошо, спокойно. В душе тишина и полное равновесие. Как будто раньше она раскачивалась на двух чашах, между «хорошо» и «плохо», а теперь вдруг нашла эту единственную точку покоя и опоры и замерла. Надолго ли?» Пузырь внутри дремал или, может, исчез вовсе? Нельзя ему оттуда, никак нельзя.
— Твои родители не будут волноваться? — спросил он Зою.
И она опять не смогла сдержать удивленный взгляд: «Кто ты теперь? Кто?» А ведь он говорил такие простые, естественные вещи. Отчего же раньше никогда их не говорил?
Ночь
Все счастливые дни похожи один на другой, тут уж ничего не поделаешь. Это горе разное, и причины его каждый раз разные. То денег нет, то здоровья, то просто тоска забирает оттого, что горя впереди больше, чем счастья. А что счастье? Это когда все есть, а этого всего не может быть ни больше, ни меньше. Каждый раз одинаково.
Этот день он тоже занес в актив, обдумав все его события ночью, в постели. События мелкие, незначительные: звонкий смех Головешек, тихую улыбку Зои, тайные, счастливые взгляды тещи, молчаливое одобрение тестя. Это была его Семья, люди, которые приняли его в свой круг, за свой стол, люди, которым он был обязан редкими минутами покоя и простой человеческой радости — вещам обыденным и всем понятным.
Он чувствовал, что вечер седьмого дня — закат его душевного равновесия. Завтра будет день восьмой, день тяжелый, и не потому, что понедельник, а потому что придется решать важную для себя проблему: сажать Игната Хайкина или не сажать. Ведь мог Игнат убить. И ту женщину, что нашли восемнадцать лет назад в Горетовке, и кума, и своего соседа. И мог не помнить, как убил всех остальных. Психиатрическая экспертиза, которую до сих пор почему-то еще не проводили, наверняка определит отклонения от нормы. Этот Хайкин, без всякого сомнения, человек больной.
«Убивец», — вспомнил он хриплый шепот подозреваемого и руку, тянущуюся к тяжелому дыроколу. И в этот момент вошел Руслан. И Хайкин сразу сжался.
Впервые прозвенел в душе звоночек. Хайкин боится Руслана. Его, следователя Мукаева, слишком долго не было. И с подозреваемым работал капитан Свистунов. «Ну, да ты, Игнат, все уже знаешь», — вот как работал.
— Ваня, ты почему не спишь?
Они лежали в постели, Зоя физически устала и, кажется, была очень счастлива. И то и другое расслабило ее, разморило. Но заснуть раньше, чем он, Зоя все равно не могла.
— Думаю, — ответил он не очень охотно.
— О чем?
— Есть одна женщина…
— Женщина? — Зоя мгновенно приподнялась на локте. — Какая женщина?
— Ее зовут Лора. Лариса. Я никогда тебе о ней не говорил?
— Лора? Может быть, Леся?
— Значит, о Лесе ты знала.
— Весь город знал.
— А о Лоре? О той, что живет в Нахаловке, в частном особняке?
— Вот, значит, какие они были, твои ночные засады, — грустно сказала Зоя. — А я думала, ты, когда домой не являлся, у Леси ночевал. А была, оказывается, еще и Лора.
— Все прошло, — твердо сказал он. И повторил: — Прошло. А начал я этот разговор, потому что, возможно, скоро с этой Лорой встречусь. И я хочу, чтобы ты узнала это от меня. Еще до того, как встреча состоится. Потому что понял уже, что такое провинциальный городок. Если есть что-то в нем быстрее скорости света, то это скорость сплетни.
— Раньше ты тоже говорил, что это твоя работа: встречаться с разными людьми. Но почему-то люди эти были преимущественно женщины. И встречался ты с ними по вечерам.
— Я хочу поменять работу, — твердо сказал он. — Но мне надо закончить два важных дела. Вэри Вэл просил. А потом все будет по-другому.
— И чем же ты собираешься заняться?
— Не знаю. Может быть, уеду в деревню. С тобой.
— И что мы там будем делать?
— Не знаю. Но мне кажется, что я должен начать оттуда. Это моя отправная точка. Я должен вспомнить свою жизнь. С настоящего первого дня, а не с того, с которого началось мое мытарство. И еще я должен…
— Что?
Он не хотел пугать Зою. Про то, что надо будет кого-то убить, ей лучше не знать. Может быть, и обойдется. Спишут на самооборону, в крайнем случае, выгонят с работы. Но ему другого и не надо. Обойдется.
— Спи. Спокойной ночи.
— Ваня?
— Да?
— А ты ведь совершенно другой. Я думала — пройдет. Не может же человек забыть некоторые свои привычки. Но в тебе же ничего не осталось прежнего. А если ты все вспомнишь, оно вернется?
— Что вернется?
— Все то. Плохое.
— Если честно, я никак не могу представить себя бабником, пьяницей и хамом. И не могу представить, что когда-то писал «жи-ши» через «ы».
— Писал, писал, — рассмеялась вдруг Зоя. — И долго писал. Если бы я с тобой не занималась, вряд ли сдал бы вступительные экзамены на свой юрфак. Мы же учились в одном классе! Помнишь? Русский ты всегда списывал у меня, а математику у Руслана.
— А у меня тогда кто что списывал? — вдруг совершенно по-детски обиделся он.
— У тебя просили защиты от старшеклассников. Ты был отчаянным, ни с кем не боялся сцепиться. И еще ты был лучшим волейболистом, футболистом, баскетболистом…
— И все-таки у меня должен был быть в школе любимый предмет. И каким-то образом я же поступил в юридический.
— Милый, наверное, все вступительные экзамены у тебя принимали женщины, — улыбнулась Зоя. — А этот предмет ты всегда знал на «отлично». И даже с плюсом. Спокойной ночи. Да, если ты пойдешь к Лоре, по крайней мере вспомни все, что ты мне раньше врал, если останешься у нее ночевать. Ведь я целых десять лет тебе верила.
Это был какой-то сплошной тягучий, клейкий кошмар. Без отдыха, без редких проблесков солнца. Не в смысле погоды: здесь-то все было как раз в полном порядке. Светило солнце, и поэтому он сначала никак не мог сосредоточиться. Деревня Ржаксы в его памяти была намертво связана с холодом, туманом и мелким, противным дождем. Слово Ржаксы тянуло за собой паровозом труп, выпачканный в рыжей грязи, и долгие поиски кого-то в склизком тумане.
Рано утром в прокуратуру привезли Хайкина. Тот отчего-то был весел и почти счастлив. Хотя чему было радоваться? Хайкина везли на следственный эксперимент. Везли в наручниках, как особо опасного преступника, и народу ехать с подследственным собралось много. Хайкин же, казалось, радовался тому, что произвел такую суету. Радовался Игнат и возможности увидеть родную деревню и, кажется, совсем не понимал, какое приезд всех этих людей произведет там впечатление.
«Он не убивал», — подумалось тогда в первый раз за этот бесконечно длинный, тягучий и душный день. День-кошмар. В самом деле, как мог человек с такой легкостью и в таком отличном настроении ехать на место, где, по собственным же словам, убил родственника, двоюродного брата? Причем убил страшно, не одним ударом, а многими, с каким-то остервенением втыкая нож в мертвое уже тело. Но, Хайкин?
— Быть может, вы не понимаете, Игнат… Платонович, в чем вас обвиняют? — негромко спросил он перед тем, как Хайкина повели в машину, милицейский «газик», на котором подследственный должен был ехать в Ржаксы в сопровождении конвоиров.
— Как не понимать? Понимаю, — нагнул шишкастую голову Хайкин.
— Вы признались в том, что убили десять человек. Десять!
— Ну, убил, — согласно кивнул Хайкин. — Так что ж? Едем, что ли?
…Деревня Ржаксы была большой, с двумя центральными улицами, идущими почти параллельно, остальные улочки и переулки расходились в стороны, словно ветви диковинного дерева с двумя стволами, на концах расщеплялись, порой заканчивались захламленными тупиками, порой выбегали в поле, на простор. Одну центральную улицу называли почему-то Западная, другую — Восточная. В конце Западной и был дом Хайкина, тот, который Игнат делил пополам с семьей убитого теперь двоюродного брата. Фамилия того, кстати, тоже была Хайкин. Оказалось, что тетка, оставившая сыну дом, была женой родного дяди Игната Хайкина.
Ознакомительная версия. Доступно 9 страниц из 59
