— Вот и приехали. Обсудим план действий на завтра — и по домам. Василий уселся на край стола, вытянул длинные ноги, закурил:
— Все-таки стоило задержать этого Лугова до выяснения. Скользкий он какой-то, и, кажется мне, темнит, в показаниях путается, сбивается. И психопат ошпаренный, как в стенку кулаком врезал, а? Несдержанность — первый признак.
— А если с тобой так, ты бы как себя повел? То-то же! Не тянет он пока на роль убийцы. Мотива нет, правильный весь, успешный, законопослушный, — Филин поморщился, не нравились ему такие, хоть тресни. Красивый, накачанный, следит за собой, спортом занимается, без вредных привычек. Да еще и карьерист. В тридцать лет зав. отделением. Трехкомнатная квартира, жена красавица. До того весь в шоколаде, что аж тошно. Не человек — манекен в витрине красивой жизни, так и будет у меня пока «мистер манекен».
— А вот проверить его надо досконально: прошлое, связи, родственники вплоть до прабабушек, вдруг дорогу кому перешел, и мстить ему хотели, шантажировать.
Василий удивился такой серьезности товарища:
— Да, может, он псих? Психиатры, они и сами такие. И баба его истеричка, художница. Творческие люди всегда с «завихрениями».
— Вот и проверишь обоих! И про самого малыша не забудь: начиная с беременности, как родился, развивался, чем болел! По первой версии, родственной, так сказать, пока все. Но и версию, что преступник — посторонний, не будем забывать. Там явно чужие побывали, несколько человек, улик выше крыши. Скорее всего, молодежь, отморозки. И песенки экстремистские дурно попахивают, — Макс так увлекся, что принялся ходить между столом и окном, задел чашку с холодным утренним чаем, на голубых джинсах расплылось темное пятно. Петрищев хотел улыбнуться, но удержался, слишком у Филина был боевой настрой. Диковский отряхнулся и продолжал, как ни в чем не бывало:
— Вот список пропавших вещей. Два колечка с фианитами ничем не примечательные, а вот браслет золотой, скань с эмалью: синие жучки и зеленые листья. Вещь интересная, запоминающаяся, если всплывет, заметно будет. Ты агентуру тряхни, чтобы начеку были. На сегодня все.
Макс добрался до дома лишь в первом часу ночи, из открытого окна на третьем этаже пьяный голос что-то орал про первое апреля. Лужи во дворе стали с утра глубже и грязнее. Можно не рассчитывать, что ботинки высохнут до утра. Старался закрыть дверь как можно тише, в пакете звякнули банки с детским питанием, все-таки заскочил в круглосуточный магазин, взял кое-что. Вышла жена, заспанная, растрепанная и недовольная, в махровом халате и черных шерстяных носках. Остановилась в узкой прихожке, мешая толком развернуться, скривилась:
— Ты, как всегда, вовремя!
— Лучше поздно, чем никогда! Mas vale tarde que nunka! — перевел на любимый испанский.
— Вот шут гороховый! Вечно выпендривается! Был бы хоть толк от твоего испанского, а так смех один.
Действительно, в его жизни совсем не нужен язык: ни дома, ни на работе. Неужто зря гробил детство, спрягая глаголы?
Стены в хрущевке тоненькие, все слышно. Комнатная дверь приоткрылась, в проеме показалась круглая заспанная рожица. Прищуренные от света глазки. Макс улыбнулся:
— Какая ты умница! Сама встала, папу встречать пошла! Ну, иди ко мне! Катерина окрысилась:
— Не трогай Ксюшку грязными руками! Разбудил ребенка и радуется! Нет мне покоя!
Он поднял малышку, поцеловал жидкие светлые кудряшки:
— Как ты только ухитряешься кулачок целиком в рот засунуть? Что, такой вкусный? Дай попробовать!
Макс потряс маленькую ручку. Послышался заливистый смех. Жена продолжала ворчать, что нельзя будить ребенка. Вдруг как ударило: «Того, другого, уже никто не разбудит!»
Валерий тихонько вышел в коридор: все раскидано, натоптано. «Вдруг здесь есть и след убийцы? Может быть, экспертиза сумеет найти, вычислить, они профессионалы. Ну да, вот завтра все обдумают и придут за мной. Зачем искать далеко, когда я под боком? Или поискать самому, использовать время, пока оно есть?!» Валерий еще раз осмотрел погром, сбросил с кресла Ладкины платья, уселся. Он решительно не представлял, с чего начать. Детективы читал редко, но помнил, что нужно придумать версию, а потом искать факты под нее. «Да, нужна нить, зацепка. Сосредоточиться». Ясность мысли не приходила, усталость тащила в тревожный сон.
Океан… черный, ночной, волны стеной, и не видно верхнего края. Замирают на мгновенье, потом накрывают, подхватывают, тащат по камням. Короткий отлив, белая пена, судорожные полглотка воздуха — и все сначала. С каждым разом силы уходят, и дышать уже нечем. Позвать на помощь или сдаться. Отчаянным усилием вынырнул на миг. Вспышка молнии, чей-то силуэт скачет по гребням, как морской дух. Пристальный взгляд холоднее воды и ветра. Волна летит навстречу, и человек приближается. Дед — это он! Он! Только молодой и сильный. Крикнуть. Горько-соленая вода заливается в рот, боль разрывает грудь.
Проснувшись, Валерий еще несколько секунд жадно глотал воздух. Осмотрелся, как в первый раз. Желтый электрический свет, постельное белье на полу, грязь, запах какой-то химии. Схватился за мокрую от пота голову, будто это поможет собраться с мыслями. Сон, дед… «Ну, на что способен старик? Думай, психолог хренов! Что он собой представляет? Волчище матерый, хоть старый, но зубов не растерял. А что ты о нем знаешь? Толком ничего. Даже поговорить с ним ни разу не удосужился. Нет, был разок! Последний! Неужто я его подтолкнул?! — Валерий похолодел. — Он ведь бешеный! Стоп. Откуда взялось это словечко? Напрягись, вспомни!»
Детство. Лето. Дача. Высокие колосья травы. Соседский Колька на голову выше, стебелек в зубах, хамский взгляд. Драка до крови. Крики отца: «Ты что, в деда пошел, бешеный?!» Что-то было в его голосе кроме злости, сейчас дошло — уважение.
Валерий поежился от озноба: «Он — психопат, не знающий чувства вины! Если втемяшил что в голову, по трупам пройдет! Вот она — ниточка. Пойти в диспансер, поискать старого козла». Оттолкнул ногой ящик, прошелся по комнате, резко отдернул шторку. Занимался восход — розовый, как всегда. По привычке сунулась радость, но стыдливо смешалась. Это утро уже не твое! Жизнь кончилась вчера. Но все-таки стало легче, он знал, куда идти, что делать. Поскорее в душ. Брызги теплой воды, отголоски сна, горло сжималось, нечем дышать. Зеркало запотело, провел рукой, пригляделся. «Ну и рожа! Осунувшаяся, потемневшая, глаза красные, будто неделю бухал. И кто с таким станет откровенничать?» Побрился, оделся поприличнее. Теперь завтрак: кислый противный кофе и сухой безвкусный бутерброд с колючей засохшей коркой. Заглянул к Ладе — спит. Закрыл дверь, стараясь не шуметь. Утро тихое, спокойное, радостное, в этом будто сквозит издевка, первоапрельский розыгрыш. Начинается «день дурака».
У диспансера никого, слишком рано. Заглушил двигатель, стал обдумывать предстоящую беседу. Нужно сначала поговорить с врачом, поспрашивать ненавязчиво. Как ее зовут? Кажется, Лейла Анатольевна. Здесь главное не ошибиться, а то все насмарку. Представил себе: полная женщина, белый халат, черные волосы до плеч, плоское восточное лицо, небольшой акцент, держится строго, властно. Заходил к ней во время лечения, вопрос о продлении регистрации решал, еще тысчонку ей подкинул для сговорчивости. Сегодня тоже это понадобится. Порылся в карманах, приготовил купюру.
Без пяти девять Валерий уже ждал у кабинета. Минут через пятнадцать за спиной застучали каблучки, появилась врачиха в ярко-красном пальто, взглянула недружелюбно.
— Здравствуйте, Лейла Анатольевна! Я — внук больного Лугова. Хотел с вами поговорить, с ним повидаться.
Она усмехнулась:
— Ну, вы даете, молодой человек! Дед больше недели как выписался, а вы только спохватились!
Валерий проскользнул за ней в кабинет, помог закрыть окно и снова начал, изображая заботу о любимом дедушке:
— Будьте добры! Помогите, не могу найти старика! Не знаю, куда подевался! Он же пропадет один в чужом городе… Это вам на конфеты, просто не успел купить, — ловким движением сунул тысячерублевку в карман халата.
Врачиха для приличия вскинулась было:
— Что вы! Не надо!
Потом быстро смягчилась и скупо процедила:
— Спасибо, конечно. Попробую помочь, — порылась в шкафу, вытащила историю болезни, открыла. — Вот, пожалуйста! Выписан в удовлетворительном состоянии двадцать второго марта. Сказал, к вам пошел. Да вот еще, он, кажется, забыл здесь что-то. Пойду у сестры спрошу.
Как только врач вышла, Валерий вырвал из истории ксерокс старикова паспорта, сложил вчетверо, сунул в карман. Авось пригодится. Доктор вернулась, подала записную книжку в пожелтевшем от времени картонном переплете, сзади год выпуска — 1985. Где-то он уже видел такую, но та была мятая, потрепанная. Пролистал: какие-то незнакомые фамилии, адреса.
