и смачно. А после сожрал меня без остатка, причем из мокрого жующего рта выпадали кусочки моей плоти. Мне было больно. Больно даже во сне, хотя это вроде бы невозможно. Пожалуй, я хотела страдать, как страдала
она, когда ядовитые испарения погрузили ее в забытье, в мертвый сон.
Долго моюсь в душе, мажу кончики волос кондиционером, тупо глядя на воду, стекающую в слив, и представляю, как она окрашивается в алый от крови, ее крови. А потом и правда появляется кровь – месячные начались раньше, и я в который раз задумалась: а ведь тело Одилии застыло навеки, и сама она не научит Пенелопу, как относиться к своему отражению в зеркале.
Надеваю мешковатое скромное платье из крепа, бежевые туфли и свободное пальто кремового оттенка, которое болтается ниже лодыжек. Наношу только капельку макияжа – скрыть синеву под глазами. Волосы я давно обстригла, еще когда по новостям меня показывали с длинными. Теперь они до плеч, ломкие, кончики секутся – я добрых полгода не ходила на стрижку. Собираю их в пучок, гляжу в зеркало и отчаянно надеюсь, что увиденное мне понравится. Всегда ведь нравилось.
Куин подходит ко мне в гостиной. Целует руку и внимательно оглядывает.
– Знаешь, я на тебя не давлю. Я же тебе сунул приглашение под нос, предложил пойти. Можем остаться, только скажи. Или уйти, чуть что не понравится. Сходим перекусить.
Делаю глубокий вдох, закрываю глаза и думаю о юной застенчивой Одилии с выщипанными без меры бровями. Я хочу пойти. Пойти, увидеть ее близких. Увидеть в ней живого человека, а не свою антагонистку, свою трагедию.
– Идем, – говорю я, и мы с Куином под руку спускаемся по лестнице.
Церемония проходит во дворе красивого многоэтажного дома на солнечной стороне. Кто же все организует? Наверное, друг или подруга. Интересно, он или она знает, что меня пригласили? Шагаю по выложенному мозаичной плиткой полу, не снимая солнцезащитных очков. Нас останавливает усатый охранник. Журналистам проход запрещен. Охранник просит выложить телефоны, проверяет, нет ли у нас камер и других устройств. Все в порядке, нас впускают.
Куин вновь берет меня за руку. Задерживаю дыхание. Мы шагаем по коридору с зеркальными стенами, проходим мимо лифта. И наконец – наконец! – от двора нас отделяет только дверь с окошком. На миг я вижу лишь преломленный свет, калейдоскоп цветов, свитеров, растений; меня ослепляют солнечные лучи.
А потом мы выходим на улицу, на свежий воздух, садимся в самом конце, на последний ряд поставленных вплотную стульев.
Ко мне никто не приглядывается. Пока.
Впереди стоит микрофон, рядом два огромных снимка Одилии. Кто-то раздает программу церемонии. Куин берет листок, я – нет. К счастью, никто не может ко мне подсесть – мой стул последний в ряду. Зато рядом с Куином садится солидная пожилая пара. Наверняка с ним заговорят: он умеет располагать к себе всех старше шестидесяти лет.
– Хорошо, что церемонию решили устроить сейчас, – щебечет пожилая дама. – Теперь можно все провести как положено. А то эти стервятники так и норовили заглянуть. Ах да, я Пола Эдвардс. Это мой муж Хэнк. Мы из сто пятьдесят девятой квартиры, живем по соседству. Помню, как они въехали. С виду – счастливая пара…
Куин отвечает кивком, переплетает пальцы с моими.
– Никогда ему не доверяла. У нас сады были рядом, и он вечно обманывал насчет какой-нибудь постройки. А вот девушка хорошая была. Да, хорошая. Бедняжка! Надо же, на нашей тихой улочке… Пока их дом не купили, но вот-вот схватят, это точно. Правда, там по юридической части не все гладко. Уверена, какие-то темные делишки замешаны. Ох и негодяй он был… – Она щелкает языком. – Кстати, а вы откуда их знаете?
Куину не приходится отвечать. К микрофону подходит высокая блондинка в бирюзовой тунике. Приветствует всех. Представляется Луизой Беннингтон. Благодарит некую Ширли за гостеприимство, за возможность провести церемонию здесь. Напоминает: мы сегодня чествуем жизнь, а не скорбим о смерти. Призывает сделать пожертвование в фонд борьбы с домашним насилием. Обещает апероль-спритц, любимый напиток Одилии, а еще легкие закуски после всех речей и выступлений.
Кружится голова. Меня обдает запахом лаванды, что растет в саду во дворе. А ведь я чувствовала этот аромат на ней – точнее, это ее аромат, а я его чувствовала. Когда сбрызнула запястья парфюмом с ее туалетного столика. Откуда взялась такая наивность? Повсюду лежали ее вещи, а я без вопросов верила откровенной лжи Тома.
Закрываю глаза, изо всех сил сжимаю руку Куина. Внутри поднимается паника, холодная и темная, вот-вот просочится наружу. Не открываю глаз; тревога не дает мне встать, уйти, сдвинуться хоть на дюйм. Уловить хоть слово. Слышу только зловещий гул, грозящий разрушить мое сознание.
А потом…
Куин помогает мне подняться и ведет к краю двора. Все встают. Церемония окончена, а я умудрилась стереть ее из памяти.
– Ты как? – шепчет Куин.
– Плохо. Хочу уйти.
Не следовало мне приходить. Тут всюду аромат цветов и люди, люди, которые знали ее, любили… А я кто? Незваная гостья, предвестница тревог и ужасной боли. Что я натворила? Чего ожидала от церемонии? Мой приход и для меня вреден, и для других. Я могла принести этим людям лишь страдание.
Возвращаюсь в дом, в прохладный мраморный вестибюль, подальше от толп, и вдруг кто-то касается моего плеча. Куин защищает меня, пытается увести прочь. А я все равно откликаюсь по старой, не изжившей еще привычке человека, который умеет себя вести на встречах и праздниках.
Обернувшись, я вижу Одилию, только на десять лет моложе, ее лицо проглядывает через неумелый макияж и безвкусно окрашенные волосы.
– Вера! Хотела поздороваться, пока ты не ушла. Очень рада тебя видеть. Для нас это много значит. – Она по-доброму улыбается, хотя глаза покраснели, а тушь и подводка размазаны от слез. – Я Пейдж, сестра Одилии.
Наверное, это она руководила церемонией. Ожидала, что я знаю, кто она такая. Пейдж, конечно, Пейдж. Младшая сестренка Одилии – она выкладывала в «Инстаграм» совместное фото. А теперь она превратилась в девушку чуть младше меня, пугающе похожую на Одилию – мне как будто призрак явился.
– Пейдж, – повторяю я, и девушка обнимает меня, долго и крепко. – Приятно познакомиться.
– Родители и вообще родственники очень хотят с тобой познакомиться. Может, задержишься на минутку?
Меня уводят обратно во двор, где семья Одилии сидит за столом почему-то особняком от всех, словно они лишние на годовщине смерти собственной дочери.
В первый раз за вечер я слышу шепоток. На улице, в дневном свете, люди
