руку, а когда мимо несется грузовик, едва не заезжая на тротуар, я тяну ее к себе, словно мы связаны одной нитью. Как Пейдж и обещала, нас ждет бар со светлыми деревянными панелями и причудливой плиткой.
Пейдж плюхается за столик на террасе. Расспрашивает обо мне: где я живу, чем занимаюсь. Отвечаю, как могу – сдержанно и честно. Говорю, что ищу новую работу. А разве ищу?.. Мне давненько не задавали таких вопросов, их только передавали от других мама с Куином. Пейдж кивает, не давит – это приятно.
Она рассказывает, где остановилась. Не знает точно, надолго ли она в Нью-Йорке, однако прожила тут уже недели две. А вообще живет в пригороде Детройта, поближе к родителям, и постоянной работы у нее пока нет – распространяться на эту тему не хочет, ну и я не спрашиваю. Ей здесь одиноко, она не успела как следует изучить город.
Помолчав, она добавляет:
– Знаю, странный поступок с моей стороны. Наверное, для тебя это вообще дикость? – Она испытующе смотрит, ожидая ответа.
– Что именно? – шучу я с улыбкой.
– Журналисты с тобой паршиво поступили. А еще паршивее то, что нас пытаются стравить. За что тебя ненавидеть, ты ведь ничего поделать не могла. По крайней мере, не знала всего. Кстати, мама с самого начала тебе сочувствовала. Ну, когда поутихли немного ужас и боль. Конечно, они никуда не делись, но… Ты понимаешь, о чем я.
Подходит официант; Пейдж заказывает джин с тоником. Я заказываю совиньон блан.
– Да, понимаю.
Пейдж вздыхает.
– Она давно хотела сказать, что ни в чем тебя не винит. Никто из наших тебя не винит. Но особенно мама. – Официант приносит напитки, и Пейдж делает глоток. – Мы плохо знали Тома, вот в чем беда. Одилию тоже. Мама, конечно, этого не признает. Мы и с Пенелопой познакомились, только когда Одилия приехала в Мичиган перед смертью. На ее день рождения тоже никого не пригласили, ни на один семейный праздник. Кому понравится такое признавать? Не очень вяжется с историей о святой, которая все время посвящала отцу и покинула бренный мир стараниями мужа-развратника. – Пейдж звякает льдом в бокале. Такса у столика за спиной выпрашивает у хозяина еду.
Я трясущейся рукой держу бокал с игристым. Пейдж права. Мне это и в голову не приходило. В самые мрачные минуты, когда я погружалась в отвращение к себе, я даже не задумывалась, что родные Одилии плохо знали собственную дочь, собственную внучку.
– Она переехала и перестала с вами общаться?
Пейдж выуживает из бокала кусочек лайма и посасывает его, точно ребенок.
– Она познакомилась с Томом совсем молодой, а потом просто-напросто исчезла из нашей жизни. Не скажу, что совсем оборвала связь… Иногда звонила ни с того ни с сего. И в соцсетях мы дружили. Они с Томом раза два к нам приезжали. А в остальном между нами была какая-то непонятная преграда, и сломать ее не получалось. А мама ой как пыталась! Но Одилия с Томом с ней держались отстраненно, и друг о друге мало рассказывали. – Она допивает растаявший лед. – А теперь мама с папой опять воспитывают ребенка, тоже по-своему дикость. Пенелопа не вспомнит родителей. Слишком она маленькая. Давно перестала спрашивать, куда делась мама. Думаю, поэтому мама и не хотела ее сюда приводить: побоялась, вдруг что-нибудь вспомнит, травму еще получит…
Хочу спросить об Одилии, о ее перевоплощении в «Инстаграме», но сдерживаюсь. У Пейдж, похоже, развязался язык, ее давно тянуло высказаться. Да и не хочется признавать, что я часами следила за ее умершей сестрой в интернете.
– А ты правда была жуткой стервой в школе? И на работе? – выпаливает Пейдж чуть заплетающимся языком. – Так все пишут. Ну, самые низкопробные газетенки. А еще «Твиттер». Якобы ты была злая, коварная, всегда упорно добивалась своего. По-моему, ты совсем не такая. Хотя, наверное, этот год тебя сильно изменил.
Я молча допиваю вино. Вопрос Пейдж не застает меня врасплох. Мне нравятся ее прямота, напористость. Она не пытается выдавить из меня признание, а спрашивает в лоб.
– Я была популярной. Всегда знала себе цену. Всегда хотела пробиться. Несколько лет работала в индустрии моды, там без подлостей и стервозности не обойдешься. Не люблю серость. И не собираюсь делать одолжение и изображать интерес, если чьи-то идеи недостойны моего внимания. Поэтому да, я могу быть резковатой. Но попробуй назови так мужчину, и погляди, что он скажет.
Пейдж кивает, словно нашла ответ на свой вопрос.
– С такой стороны я вопрос не рассматривала. И правда, какая связь между твоими поступками в семнадцать лет, поведением на работе и случаем с моей сестрой?
Возвращается официант, спасая от необходимости ответить. Пейдж заказывает еще джин с тоником, и я следую ее примеру – заказываю водку с клюквенным соком и капелькой лайма. Пошло все к черту! В таком разговоре без выпивки нельзя.
– Я себя часто об этом спрашиваю. На меня тогда обрушился целый поток злобы. Никогда такого не испытывала. – Язык тяжелеет, спритц и бокал вина уж притупляют чувства и осторожность, необходимую даже для обычных посиделок с алкоголем, а уж в моем щекотливом положении… – Что ж, я ведь женщина. Я стерва и я женщина. Или я стерва, потому что женщина. Одилия была такая хорошая… Наверное, они хотели сыграть на контрасте. Во взрослой жизни против меня использовать в общем-то нечего. Я много работаю. В «Магдалине» я по большей части оставалась за кадром, правда, кто-то все равно умудрился пожаловаться, что работать со мной невыносимо. Не скажу, что в годы учебы у меня была репутация злодейки, но, оказывается, в старшей школе многие мечтали мне отомстить, затаили обиду. Бывшие одноклассники припомнили времена детства, когда я была эдакой школьной стервочкой. А потом подключились те, кого я будто бы обидела уже взрослой. – Пожимаю плечами, точно не в первый раз вот так беспечно об этом говорю. Сегодняшний день и его смысл окутаны туманом. Пейдж, ее знакомое лицо и прочие детали плывут перед глазами, сливаются в пейзаж причудливого сна. Общие очертания этого пейзажа мне понятны, а его суть пока загадка – вот и остается бродить, покуда не проснусь.
Приходит официант с напитками. Выдавливаю сок лайма в красную жидкость.
– Странно, что Одилию не тронули. Хотя, наверное, и не понадобилось? Сначала беременная, потом мертвая. Жертва. – В голос Пейдж прокрались ядовитые нотки, какая-то непонятная горечь. А может, у меня просто в голове мутится. – Кстати, его юристы до сих пор не дают снять документалку о расследовании или записать
