дала отгул до конца дня. Первые минуты и часы я точно прожила в безвкусном мультфильме, отказывалась поверить в происходящее, чуть ли не смеялась. Написала Куину что-то вроде:
Он умер. Убил свою (бывшую?!!!) жену. Что вообще происходит?
Я выла в подушку; голова кружилась от бредовости всей этой истории.
Когда начался ужас? На следующий день, когда папарацци начали совать во все нос, как назойливые насекомые? Я попросила Куина узнать, что там на улице, он выглянул, и на него тоже набросились. Из какого-то общего источника они узнали, кто он такой, и жаждали вырвать у него любую крупицу сведений. Куин протолкнулся наверх по лестнице – лицо белое, как мел, которым обводят на асфальте тело, – и объяснил, что пришли ко мне.
Я все узнавала урывками. Поначалу сидела за телефоном, как приклеенная, каждые полминуты обновляла результаты «Гугла». А потом, когда узнала больше, не могла даже шелохнуться – разум и тело существовали отдельно друг от друга, волны потрясения пробегали, как ток.
В полицию позвонила экономка Анна, которая следила за белоснежными стенами. Почувствовала запах серы на входе. Тотчас побежала в комнату Пенелопы на третьем этаже и простонала от облегчения: девочка спала в кроватке, ее грудь мерно поднималась и опускалась, сердце билось ровно. У Анны уже закружилась, затуманилась голова. Экономка подняла девочку с кровати, побежала к выходу, набрала 911 и судорожно вдыхала свежий воздух.
– Они в кабинете, я точно знаю. В кабинете мистера Ньюберна. Там старый газовый камин. Окон нет! Замок на двери сломан. Изнутри открыть нельзя. Замок сломался, когда она уезжала, а он обещал починить до ее приезда, но, похоже, не починил! – задыхаясь, выкрикивала она этот поток бессвязных слов, то и дело всхлипывая – так гласили отчеты в газетах.
Анна оказалась права. Том заманил Одилию в комнату со сломанным замком, уверенный, что она покорно последует за ним, даже не подозревая о ловушке.
Полицейские в противогазах ворвались в дом. На двери кабинета, где лежали тела, они обнаружили глубокие царапины – своеобразный вопль надежды и отчаяния. За несколько минут до смерти Одилия безуспешно пыталась сбежать, вырваться из комнаты. Она умерла, зная о его страшных планах.
Он так все устроил, чтобы сразу после включения камина выделялся угарный газ, а для прекращения подачи Одилии пришлось бы лезть в самое пламя – это если она вообще разбиралась в газовых каминах. Она могла выключить огонь, поправить раскаленную деталь и, возможно, спастись. Но следователь рассудил так: от отравления сознание помутилось, ушла способность мыслить логически, осталась только животная жажда жизни, оттуда и царапины на двери.
А еще следствие обнаружило следы снотворного в бокале вина на столе. Отчеты токсиколога показали: Том незаметно добавил таблетку в напиток Одилии – доктор позволял ей раз в неделю выпить бокал вина. Снотворное в сочетании с антигистамином, которое она приняла уже сама, чтобы лучше уснуть, притупили сознание, ну а ядовитый газ погрузил ее в сон.
Даже если бы она смогла выключить подачу газа, все равно задохнулась бы в комнате без окон. Дом, несмотря на великолепие, должным образом не ремонтировали. Следователь не в первый раз сталкивался с некачественной работой дорогого подрядчика.
За несколько дней до этого «Снапи» забрала из домашнего офиса всю технику, поэтому на компьютер рассчитывать не пришлось. К тому же Том оставил на кухне оба их телефона. Помимо предсмертной записки сохранился клочок бумаги с небрежными пометками – вероятно, чертеж загона, над которым работал Том (вроде бы для лошадей).
Записку детективы нашли в ящике стола, а потом ее содержание просочилось в прессу:
Дамы и господа!
У меня нет выбора. Вера Макдоналд не оставила мне выбора. Ее жестокий отказ нанес моему сердцу глубочайшую рану, с которой жить невозможно. Прости, Пенелопа, это лучший выход для всех. Твоя мать заслужила покой, она не должна страдать из-за моих прегрешений. Вера, я даже сейчас тебя люблю.
Никаких доказательств насилия – ни физического, ни морального. Да, Том кричал на жену по телефону. Да, ходили слухи, что он мало участвовал в жизни семьи, не заботился о ребенке и, даже когда купал девочку, не прислушивался к советам и отказывался от помощи. Но полицию это не волновало. Они выглядели хорошей парой с обычными ссорами и примирениями. Расследовать попросту нечего.
Худа посоветовала еще немного отдохнуть. Как мне тогда казалось, по доброте душевной – ведь «Твиттер» кишел угрозами, отфотошопленными снимками, на которых я сосу член, фотографиями из школьного альбома, где у меня в глазах стрелы, а на лице – сперма, до дрожи реалистичными фейковыми видео, где мне простреливают голову. Убийца детей.
Убийца детей. Ведь в глаза многих Том – а значит, и я с ним – убил не только мать, но и дитя. Нерожденное дитя.
Я попыталась вернуться на работу. «Нет-нет, отдохни пока», – говорила Худа. Я не выходила из квартиры. Куин приносил мне еду. Я ничего не ела. Таяла на глазах. Подумывала удалить «Инстаграм» еще до прихода папарацци, однако все равно забила в поиске свое имя. Удивительно, как изобретательна ненависть, особенно когда не знаешь человека. Теперь это стало моим воздухом, оставалось только его вдыхать – ненависть толп, жаждущих моей смерти за преступление, которого я не совершала.
Пусть не совершала, но умерли они по моей вине. Наш последний разговор тоже слили – тот, где я отказываюсь с ним встречаться из-за его семьи. Доброхоты, желавшие мне смерти, изнасилования АК-47 и простреленной матки, вообще-то были правы. Все это случилось из-за моих самооправданий и неубедительных попыток как-то расставить границы в отношениях с мужчиной, которого я видела всего три раза.
Естественно, люди с зачатками логики и достойные СМИ меня не винили. Но благородством просмотров не наберешь. А люди, интересующиеся этой историей, хотели сделать из меня злодейку, искали козла отпущения.
Друзья и коллеги отправляли поверхностные сообщения – выражали сочувствие. Я связалась с давними друзьями; пожаловалась, как мне тяжело и одиноко. Кончилось дело короткой перепиской. Никто не хотел меня касаться, никто не хотел со мной связываться. Никто не знал, как ко мне относиться. Я намеренно избегала близких отношений, и меня настигла расплата.
И наконец-то, наконец-то, когда я впервые за неделю долго и тщательно мылась в душе, Куин установил на ноутбук и телефон ограничение – я больше не могла искать информацию о себе. Я на него накричала. Что мне еще остается?! Куин взял меня за плечи и ответил:
– У тебя остаюсь я.
Не помню, сколько
