интересуется Максом. Этот человек вовсе не пустой позер, и Кэмпион догадывался, как ему удалось занять нишу в современной литературе, не обладая при этом особым талантом. У него был коварный, проницательный ум, на удивление гибкий и изворотливый.
Глядя на него сейчас, изящно развалившегося на канапе, на его маленькое смуглое лицо с живыми глазами, обращенными к огню, Кэмпион нашел его самой поразительной личностью из всех известных ему доселе.
– Полагаю, продажа той картины – в высшей степени виртуозное действо – завершилась удачно? – поинтересовался он.
Макс лениво посмотрел в его сторону, но по его улыбке было видно, что он доволен.
– Превосходно, спасибо. Сделка прошла как по нотам.
Кэмпион повернулся к Белль.
– На днях я имел честь наблюдать, как Фустиан продавал картину старого мастера, – поделился он. – Невероятно захватывающее зрелище. Скажите, – добавил он, оглянувшись на беспечную фигуру на канапе, – вы действительно сомневались в подлинности картины?
– Нисколько, – ответил Макс, растягивая слова больше обычного. – Я совершенно уверен, что это не подлинник.
– Что за картина? – вскинула голову Белль.
– Ничего интересного, дорогая леди. – Максу, казалось, не терпелось закрыть эту тему. – Всего лишь жанровая сцена в манере Стена.
Однако его непринужденность не обманула старушку. Она подалась вперед, пристально глядя на него.
– Неужели «Крестины»?
Макс, сначала избегающий ее взгляда, вдруг рассмеялся и посмотрел ей прямо в глаза.
– Там действительно присутствовал ребенок, – признал он.
– И насыщенный синий цвет, и коленопреклоненная фигура на переднем плане? – упорствовала Белль.
Макс бросил взгляд на Кэмпиона.
– Признаюсь, виноват, – рассмеялся он.
Миссис Лафкадио откинулась в кресле, глаза ее стали круглыми и укоризненными, морщинистые щеки раскраснелись.
– Макс, это стыд и позор! – воскликнула она. – В самом деле, стыд и позор. Бедный старина Салмон перевернулся бы в гробу, если бы узнал, – наверняка именно этим он сейчас и занимается. В самом деле, дорогой мой, это непорядочно!
– Но, моя очаровательная миссис Лафкадио… – Макс все еще улыбался. – Вы не понимаете. Я никогда и не утверждал, что сцена крестин – подлинный Стен. Кэмпион подтвердит мои слова. Я совершенно недвусмысленно озвучил клиенту что, по моему мнению, это не Стен. Я продал картину, подчеркнув, что не могу дать никаких гарантий. Я сказал это в присутствии свидетелей, не так ли, Кэмпион?
Белль спасла мистера Кэмпиона от необходимости отвечать и продолжила в том же импульсивном тоне.
– Эта картина, как вам прекрасно известно, Макс, была написана старым Корнелиусом ван Пипьером, – сказала она. – Вы, конечно, помните его вдову? Она жила на Кромвель-роуд. Нам с Джонни было ужасно ее жаль. Прекрасно помню, как она умирала. Это было много лет назад, еще до рождения отца Линды.
Макс робко улыбнулся.
– Значит, картина действительно старая, – заключил он.
На мгновение глаза Белль затуманились, но затем она тоже улыбнулась.
– Я забываю, как стара. Да, конечно, бедная Эстер ван Пипьер жила задолго до вашего рождения. Но я помню эту картину. Их было с полдюжины, и Джонни заставил Салмона купить их все. Ван Пипьер был копиистом, но эта картина – оригинал в манере Стена. Сам Ван Пипьер никогда бы с ней не расстался, но, когда он умер и его вдова оказалась в бедственном положении, Джонни вынудил Салмона купить картины. Помню, бедняга очень сердился, что за оригинал пришлось заплатить столько же, сколько за копии. Копии, как вы понимаете, он мог продать собственно как копии, но одна картина неизвестного художника, выполненная в манере прославленного мастера, ничего не стоит. Тем не менее миссис ван Пипьер была очень рада деньгам. Помню, как она плакала, увидев их, бедняжка.
Макс продолжал улыбаться, теперь уже с озорством; его глаза искрились.
– Дорогая Белль, какой дар! – воскликнул он. – Вы прикасаетесь ко всему волшебной палочкой романтики. Перед глазами сразу встает картина, не правда ли, Кэмпион? Старая вдова-голландка плачет, поднося к глазам уголок фартука, в то время как мой благородный предшественник, облаченный в сюртук, в порыве душевной щедрости засовывает золотые гинеи в корсаж ее платья!
– Макс, вам все равно не отвертеться. – Белль сердито покачала головой. – Кроме того, старине Салмону и в голову не пришло бы засовывать гинеи в чье-то платье, хотя сюртук он действительно носил. А миссис ван Пипьер никогда не надевала фартук, но, даже если бы надевала и плакала в него, было бы немыслимо положить деньги ей в корсаж. Но дело не в этом. Сколько вы получили за картину?
Мистер Кэмпион отвернулся.
Макс закрыл глаза.
– Пятнадцать, – сказал он.
– Гиней? – спросила Белль, немного смягчившись.
– Сотен.
– Пятнадцать сотен?! О, Макс… Это же отвратительно! Я не потерплю вас в своем доме!
Донна Беатриче рассмеялась с явной ноткой зависти.
– А мне кажется, Макс молодец, – одобрила она.
– Не поощряйте его! – Белль была в ярости. – О, каким благом были бы эти деньги для Эстер! – добавила она невпопад. – У нее была такая хорошенькая дочь, но страдающая чахоткой, помнится мне.
– Ах, Белль… – Макс расхохотался. – Вы редкостное произведение искусства, вот вы кто! И вы несправедливы ко мне. Я заявил своему клиенту, что, по моему мнению, картина не принадлежит кисти Стена.
– Тогда почему же он заплатил за нее пятнадцать сотен фунтов?
– Потому, что этот человек напыщенный имбецил, который вообразил, что я могу ошибаться, – горделиво отрезал Макс.
– Полагаю, вы уточнили, что это современная картина? – продолжила Белль.
– Я ничего не уточнял. Говорил только он. Не так ли, Кэмпион? Он, безусловно, заметил, что картина написана на холсте эпохи Стена, и я с ним согласился. Но это и в самом деле так. У вашего друга ван Пипьера, похоже, был изрядный запас старых холстов. Очень полезно, кстати.
Муслиновый чепчик Белль затрепетал в теплом воздухе.
– Вы невероятно умны, Макс, – проговорила она, – но не благородны.
В ответ на такой вывод о его личности Макс поступил именно так, как и следовало от него ожидать. Он опустился перед ней на одно колено и разразился потоком слов:
– Позвольте мне объяснить, дорогая леди. Вы судите обо мне, не выслушав меня. Если бы вы видели того человека, вы бы согласились со мной. Вы заняли бы мою сторону. Вы сами убедили бы его, что это Стен, продали бы картину за три тысячи фунтов и потратил бы деньги на потомков Эстер ван Пипьер. И были бы правы.
Он вскинул руку и продолжил:
– Он стоял передо мной, раскормленный, самовлюбленный невежда с нелепым маленьким увеличительным стеклом – таким мог бы пользоваться детектив в фарсе, – ползал по моему полу, рассуждая о текстуре и пигментах, словно понимал значение этих слов. Зачем он это делал?
Вскочив на ноги, Макс зашагал по комнате,
