здесь неоправданно высокие, и все же я не представляю себя в другом городе. Это, можно сказать, судьба. Не знаю, как объяснить. Я все детство мечтала сюда переехать, и вот живу здесь уже десять лет, влилась в местный ритм. Понимаю, слова избитые, но так и есть. Наверное, уехать я могла бы только ради семьи. И не уверена, что хочу ее заводить.
Привозят пиццу. Пейдж не предлагает тарелки, мы едим прямо из коробки, горячий сыр стекает с моего куска на стол.
– Одилия никогда о Нью-Йорке не говорила, – вдруг заявляет Пейдж, обильно посыпая свой кусок красным перцем. – Просто однажды поставила перед фактом: мол, переезжает. А затем начала встречаться с Томом. О нем мы тоже почти ничего не слышали. Ни с того ни с сего решила. Мы даже не знали, работает она еще или нет. Все это очень странно. – Пейдж откусывает пиццу и мычит от удовольствия.
Я наливаю себе вина.
– Вы совсем ничего о нем не знали? Даже про «Снапи»?
Пейдж качает головой, жуя.
– Мы знали, что он богатый. И друзья у него богатые – вероятно, так они познакомились, через ее новых друзей.
Вино придает мне отваги.
– Она себя переделала, да? Похудела, кое-что подправила по мелочи…
Пейдж ставит бокал на стол чуть более резко, чем обычно.
– Значит, заглядывала в ее соцсети?
Краснею, выпрямляю спину и призываю все самообладание.
– Да. Заглядывала в «Инстаграм». Хотела получше ее узнать. – Я поигрываю с ножкой бокала.
– Точнее, узнать ее прошлое, – кивает Пейдж. – Ты не одна такая. Эту смену образа хотели сделать гвоздем документального фильма, – небрежно бросает она, а я вздрагиваю и беру еще кусок пиццы. Тусклый свет красиво играет на лице Пейдж.
– Серьезно?
Конечно серьезно. Не я одна бросилась изучать Одилию, тем более в эпоху, когда зрителям только и подавай свеженькую криминальную историю. Наверняка они узнали побольше моего, они-то не связаны с погибшей, с ее тщедушным, разлагающимся телом.
– Да. Сама ничего не понимаю. Родители тоже. Мы понятия не имеем, откуда у нее деньги. Когда началось все это преображение, мы Одилию несколько месяцев не видели. Якобы работа отнимала много времени. Ее соседка той осенью переехала, поэтому с ней связаться не получалось. Не помню, как ее звали… – Пейдж вдруг шагает через всю кухню, достает из домашнего бара бутылку отличного мескаля, разливает по стопкам и подает одну мне. – Такой только в личном самолете пить, честное слово. Надо медленно потягивать… Плевать. – Она опустошает свою порцию, не успеваю я даже попробовать напиток. – Как я уже сказала, друзья и коллеги Тома отказываются давать интервью и вообще ничего не рассказывают. Что-то там связано с компанией. Думаю, ни один продюсер не решит впутываться. Конечно, всегда можно снять фильм про само преступление, но это не так увлекательно. Все жаждут подробностей о личной жизни Тома и Одилии. Как они познакомились, какое у него было детство. А ответить на эти вопросы некому. Одилия как познакомилась с ним, так перестала открываться людям.
Делаю глоток мескаля. Вкус приятный, землистый, терпкий, обволакивает горло теплом.
– А ее друзья? Те, что устроили церемонию?
Пейдж тянется за мескалем; ее пальцы останавливаются на полпути к разрисованной агавами бутылке с длинным горлышком.
– Если что и знают, то молчат. – Она все-таки берет бутылку, наполняет стопку. – Мне пришлось разбирать тут вещи. Я искала хоть что-нибудь – дневник, фотоальбом, любой ключик к делам, мыслям Одилии. Ничего. – На сей раз Пейдж потягивает мескаль, предлагает мне еще, но я отказываюсь.
– А с родственниками Тома кто-нибудь пытался связаться? – Через донышко стопки разглядываю мраморный пол.
– Все умерли. Ну, есть у него еще брат, но он где-то в Центральной Америке, занят бог знает чем. Даже не знаю, устраивали Тому похороны или нет. – Пейдж пожимает плечами. – Может, и устраивали – друзья или компания. – Она вздыхает, делает еще глоток, смотрит на меня в тусклом сиянии свечи, и пламя отражается в ее глазах. Горящий взгляд. – Но я хочу узнать Одилию. – Голос вдруг твердеет, становится как толстое стекло без единой трещинки, словно она не выпила ни грамма. – Хочу узнать о ее жизни здесь, кем она была, что делала, куда ходила. – Пальцы Пейдж пляшут вверх по моей руке, едва касаясь кожи, старый лак на квадратных ногтях нанесен неряшливо, задевая кутикулы. – Я едва знала сестру, когда она была жива, а теперь она умерла, и я понятия не имею, кого потеряла. А я хочу знать, каким она была человеком. Хочу узнать все невысказанные детали. – Пальцы останавливаются. – Ты можешь мне помочь.
Я вздрагиваю, едва не поперхнувшись алкоголем.
– Помочь?
Пейдж кивает, по-прежнему склонившись ко мне, оперевшись грудью на стол.
– Ее друзьям жалко меня, я ведь сижу тут одна. Приглашают везде… Но я не умею правильно держаться в таких местах, боюсь поставить себя в неловкое положение. А ты такая собранная, уверенная. Настоящая жительница Нью-Йорка. Работала в сфере высокой моды. Имела дело с такими людьми. Ты ведь заметила, как они вели себя на церемонии – даже не знали, как подступиться к нам, точно мы с другой планеты. Расскажи мне, как стать одной из них. – Пейдж едва заметно поджимает губы, сосредоточенно хмурит брови.
Отодвигаюсь, скрещиваю руки на груди и оглядываю собеседницу.
– Надо подумать, – отвечаю я после небольшого молчания. – Лишь потому, что я перед тобой в долгу.
Откровенное признание – и неважно, правдивое или нет: я перед тобой в долгу, ведь я непредумышленно убила твою сестру.
Глава 3. Одилия
Десять лет назад
Одилия считала дни до следующего прихода Пери, даже отметила день в календаре цветом, максимально приближенным к пурпурному оттенку ее ногтей – насколько позволял старенький десятилетний компьютер. Отметка сияла на экране, словно драгоценный камень.
Наконец долгожданный день настал, но Пери опоздала и прошла мимо Одилии, не удостоив ее даже взглядом. Одилия сникла, точно под тяжестью окаменевшего сердца.
Зато она знала, во сколько Пери выйдет из приземистого оштукатуренного кабинета и исчезнет в свете заходящего солнца. Записав на прием мистера Эльфонсо, стареющего мужчину с недоверчивыми глазками и обветренной кожей, Одилия выключила компьютер, вышла из клиники немного пораньше и отправилась к машине.
Пери заранее оплатила прием. Никаких данных кредитки или страховки не осталось.
Тем вечером Одилии разрешили уйти пораньше. Она села в машину, причесала волосы, глядя в зеркало заднего вида, поправила подводку, провела гигиенической помадой по тонким губам. Она могла все это сделать и в туалете для сотрудников с ярким искусственным освещением и белой плиткой,
