но никак не убийца. Мне даже жаль ее, ведь она сама обрекла себя на позорное возвращение в дом отца.
– Вы очень снисходительны к ней, вспомните, с каким напором она обвиняла вас в убийстве!
– Она очень несчастна – это уже само по себе достаточное для нее наказание.
Я достала с полки еще дну банку, вынула горсть сушеных листьев и растолкла их в порошок.
– Что это у вас? – спросил князь.
– Окопник. Снимает боль от ушибов, при растяжениях и боль в суставах. – Я хотела приготовить это лекарство для Лисандра, когда мы увидимся с ним в следующий раз, ведь после вчерашнего падения бедняга наверняка весь в синяках. Однако князя на всякий случай предостерегла: – Это растение ядовитое, и его можно использовать только в виде припарок.
– Неужели вы знаете свойства и методы применения содержимого всех этих баночек? – спросил князь Эскал, обводя рукой комнату.
– Не всех. Я ведь пока только подмастерье. Мне еще многому надо научиться, чтобы готовить сложные лекарства, как брат Лоренцо, – ответила я, вспомнив о порошке, погрузившем когда‐то мою мать в смертный сон на сорок два часа: это было действительно сложное снадобье, обращаться с которым следует весьма осторожно. – Когда он согласился меня обучать, то прежде всего показал, где хранятся растения, которые ни в коем случае нельзя пробовать на вкус. И предупредил, что отравление человека в результате халатности целителя карается столь же серьезно, как и преднамеренное.
– Так зачем он хранит у себя яды?
Я подавила раздражение. Это же все‐таки князь, он не обязан знать всех тонкостей аптекарского дела, а кроме того, ему, как правителю, свойственно всегда оставаться настороже.
– Поговорите со своим дворецким или садовником, – предложила я. – В вашей кладовой наверняка водятся грызуны, которые портят запасы пищи. А в саду белки воруют орехи, кроты грызут корешки, а кролики поедают капусту на грядках. Брат Лоренцо говорит, что все они еще и распространяют заразу. Полностью победить вредителей невозможно, зато можно контролировать их количество, не давая им расплодиться.
– Ах вот оно что, – успокоился он. – Значит, яды есть в каждом доме.
– Вот именно, в каждом доме, – кивнула я.
– А что касается брата Лоренцо… вы полностью ему доверяете?
– Да, полностью. Если б не он, нашей семьи не было бы на свете.
Звякнул колокольчик, отворилась дверь, и в проеме возникла фигура брата Лоренцо в скромной коричневой рясе ордена францисканцев. Три узелка на опоясывающей его веревке символизировали три добродетели: бедность, целомудрие и послушание.
– Бутыль передали вашей сестре, ваша светлость, – сообщил он, – я подробно рассказал горничной, как принимать лекарство, чтобы укрепить здоровье ее хозяйки.
Наш добрый монах был заметно взволнован и даже несколько робел: хотя в городе его заслуженно почитали как известного алхимика, принимать в своей лавке самого веронского князя он считал за большую честь, и гордость переполняла его душу.
– Надеюсь, ваша сестрица здорова, мой князь? – вежливо поинтересовалась я.
– Спасибо, здорова. Ей исполнилось одиннадцать лет, – ответил князь Эскал, видимо, считая такое объяснение вполне достаточным.
– У меня тоже есть младшие сестры, – сказала я. – Может быть, я чем‐нибудь смогу ей помочь?
– Вы это серьезно? – Князь живо встал и наклонился над прилавком.
Его горячность очень меня удивила.
– Ну конечно, – ответила я.
Брат Лоренцо продолжал стоять, переминаясь с ноги на ногу. Легким кивком я дала ему понять, что он может заниматься своими делами, и монах бесшумно, насколько возможно для человека его комплекции, двинулся в дальний конец лавки.
Я снова уселась на табурет и повернулась к князю – человеку, который до сих пор редко проявлял свои эмоции.
– Какую помощь я бы могла ей оказать? – спросила я.
– В детстве Белла была такая добрая, ласковая, жизнерадостная девочка, хотя ей не хватало внимания рано покинувшей нас матери. Когда же в родах умерла и моя жена, общее горе очень сблизило нас с сестрой, – рассказывал князь, и в его голосе сквозили одновременно нежная любовь к сестре и тревога за нее. – Мы всегда очень любили друг друга, как брат и сестра, как члены одной семьи… Но в последнее время Белла стала какой‐то… чужой, нелюдимой…
– Да, мне это знакомо, – усмехнулась я. – Для всех девушек этот возраст чреват потрясениями.
– Правда? Вы действительно понимаете, что происходит с мой сестрой?
– Попробую угадать: она ведет себя то как малое дитя, то как взрослая женщина. То становится вздорной и зловредной, как мегера, то начинает каяться во всех грехах.
– Именно! – воскликнул он, искренне потрясенный моей проницательностью. – Откуда вы знаете эти подробности?
– То, что происходит с вашей сестрой, – совершенно естественно. Между детством и зрелостью у всякой женщины лежит странная полоса жизни – как бы дикая местность, усыпанная колючими кустами и населенная сонмом чудовищ, которую ей необходимо пересечь.
Да, мы, женщины, вступаем в эту область, будучи еще девочками, и остро чувствуем на себе болезненные уколы шипов: прыщи на лице, неуклюжая фигура, застенчивость и робость, но на другой стороне нас ждут удивительные превращения, мы становимся женщинами, из куколок превращаясь в бабочек. Иногда мы сами себя не узнаем… Но я не видела резона посвящать князя в женские тайны: как и большинство мужчин, он, вероятно, считал, что девочки просто в какой‐то момент превращаются в женщин, и все. Ему и в голову не пришло бы, что по дороге девочки обогащаются опытом и набираются мудрости, необходимой для зрелых женщин.
– А в этом месяце у нее появились боли. Думаю… э-э-э… думаю… вы понимаете, – князь заметно смутился.
Как мило: мы с ним беседовали, словно члены одной семьи. А вот мой папа всегда старался не обращать внимания на наши ежемесячные женские недомогания, хотя не замечать этого было практически невозможно, ведь кто‐то из нас постоянно истерил или заливался слезами. Даже Чезарио знал, что при полной луне нужно как можно меньше шуметь.
– Да-да, я все понимаю, – ответила я.
– Она все время плачет и гонит меня прочь.
Бедняжка, страдает одна в огромном темном парадном дворце.
– У нее есть кормилица? – спросила я.
– Когда Белле было пять лет, я обнаружил ее кормилицу мертвецки пьяной. Потом сестра призналась, что нянька позволяла такое себе довольно часто. Конечно, я прогнал ее. Но в этом была и моя вина – не проконтролировал все как следует.
Я внимательно слушала князя, а сама ставила в уме галочки.
Во-первых, я считала, что князь Эскал начисто лишен всяких эмоций, а он, оказывается, горячо любит свою сестру.
Во-вторых, он, оказывается, способен взять на себя вину за происходящее, причем без всяких оправданий.
В-третьих, князь очень одинок и, как мне кажется, остро переживает
