одежды – вся она из моего шкафа, не ношена уже целый год. Приятно, когда есть чем занять мысли, когда находится дело, можно распоряжаться и составлять наряд, подбирать детали.
Пейдж проводит меня в свою комнату. Она заняла главную спальню; окна там закрыты золотыми шторами, у кровати стоит антикварная тумба ручной работы, на полу лишь один ковер, марокканский. Помимо этого мебели почти нет, как Пейдж и рассказывала. Я прошу описать мне гостей и напитки, которые, по ее мнению, будут подавать на встрече. Она пристально рассматривает меня, принесенную одежду, косметичку, которую я положила в ванной. По спальне уже видно, кто там живет: на кровати ненадежно накренился обклеенный стикерами ноутбук, рядом стоит огромный запотевший стакан – судя по запаху, с коктейлем. На шезлонге свалена одежда, за старой коробкой от пад-тай виднеется грязное белье. Одежда у нее из массмаркета. Так и видишь, как дети на фабрике обрывают торчащие нитки, а ткань разваливается после нескольких стирок. Надеваю на лицо маску невозмутимости, скрывая презрение.
– Ты сказала, женщины будут разных возрастов? – Пейдж послушно кивает. – Так, если книжный клуб из Бруклина, они могли и правда прочесть книгу. А еще они станут обсуждать мужей, жен, детей, школы, политику. Особенно политику. Десять лет назад? Они бы только глаза отвели, если бы ты завела эту тему. А сейчас на первом месте нарочитый активизм, и неважно, что мужья у них занимаются добычей ископаемых. Такие люди изображают «прогрессивных». Чем они богаче, тем тщательнее будут это скрывать. Вспомни, в каком виде папарацци засняли Марка Цукерберга с женой. Они одеты в мешковатые свитера. Поверь, в этом книжном клубе у всех левые взгляды, правда, участницам не хватает ума сообразить, что они с мужьями и влияют на неравенство в зарплатах. Они с радостью критикуют Обаму, но чисто по-женски на него беззастенчиво заглядываются – он ведь такой примерный муж. Разумеется, ненавидят Трампа, тем не менее в душе благодарят за налоговые каникулы. О последнем лучше не упоминать. Большинство голосовало за Элизабет Уоррен в две тысячи двадцатом. Они ратуют за силу женщин, однако самые ловкие умеют и покритиковать движение. Их дети, если они есть, питаются всяким там органическим, хотя найдется и участница, которая поддерживает интуитивное питание – правда, не следует ему. Они любят «натуральное» вино, любят хвастаться одеждой, произведенной из местных материалов. То же самое с едой. Они любят хвастаться своими пожертвованиями для людей, которые не в состоянии оплатить залог, а еще тем, как их чуть не арестовали на митингах против полицейского произвола, а сами нанимают охрану для своих роскошных вечеринок и просят не ездить по ночам по «сама понимаешь каким» районам – то есть тем, где живут чернокожие. Большинство участниц клуба белые, хотя может встретиться и темнокожая женщина смешанного происхождения – южноазиатского, например. Ни при каких обстоятельствах нельзя намекать, что они не работают. Упоминать, что они нанимают слуг, тоже нельзя, разве что няню, и то если она «часть семьи». Будешь слишком умничать, в тебе распознают новенькую и будут относиться свысока. Пусть хозяйка задает тон, даже если она зануда. Я в свое время расстроила немало хозяек дома, не повторяй моих ошибок.
Я перевожу дух, а Пейдж тем временем печатает. Подхожу ближе. Оказывается, записывает мои слова. Я невольно улыбаюсь.
– И как ты все это узнала? – искренне удивляется она. – Ты ведь не из их круга.
Думаю над ответом и выдаю:
– Методом проб и ошибок. Много помогала ВИП-клиенткам «Магдалины».
Смотрела на жизнь своей мечты и мотала на ус.
– Знаешь лучший способ влиться в компанию, всем понравиться? Особенно богачам и сильным мира сего? – Подняв голову, Пейдж жадно внимает. – Спрашивай о них. Притворяйся, что интереснее никого на свете нет. Больше слушай, меньше говори. Нельзя расспрашивать об Одилии напрямую. Пусть тема сама всплывет. Так меня сосед учил, журналист. – Пейдж и это печатает, и я гордо выпрямляю спину. Моя послушная ученица. – А теперь займемся макияжем.
Я веду ее в необъятную ванную. Две раковины, новая душевая кабинка, джакузи. Да уж, от стильного интерьера пришлось избавиться, чтобы уместить всю эту безвкусицу для нуворишей.
Киваю на табуретку у туалетного столика, и Пейдж послушно садится, а сама устраиваюсь на стуле, который стоит скорее для декора.
– Главное – простота. Если поймут, что ты лезла из кожи вон, станешь посмешищем. Нам нужна естественность, так что все смывай. – Пейдж так и делает безо всяких возражений. На полотенце остается черно-бежево-красное пятно, эдакий заживающий синяк.
Я приступаю. Брови у нее кошмарные – чрезмерно выщипанные, слишком длинные, но работать можно. Мы сидим в тишине. Пейдж по-своему красива, если смыть плохой макияж. Неплохие круглые глаза, симпатичные веснушки, хорошие скулы.
– Интересно, у Одилии тоже так было? – тихо спрашивает Пейдж, пока я растушевываю золотисто-коричневые тени. – Было, конечно. Ты же знаешь про ее преображение.
Она распахивает карие глаза, встречается со мной взглядом; ее глаза так похожи на глаза сестры, я так часто их видела на экране ноутбука, что на миг в зрачках Пейдж мне чудится лицо Одилии, точно она вернулась к жизни и тянется к моей шее.
Вздрагиваю и стираю ватной палочкой лишнюю пудру с ее века.
– Нового не добавим, только лишнее уберем, – говорю я. Не хочу думать об Одилии. Хотя она повсюду, наблюдает за мной из всех уголков ванной, из глаз сестры, невероятно на нее похожей.
Щиплю себя за руку. Не сейчас, мозг.
Полчаса спустя на Пейдж льняное платье, коричневые сандалии без украшений, цыпляче-желтые волосы собраны в свободный хвост. На лице консилер, чуть-чуть золотисто-коричневых теней и красная помада, больше ничего. Я сняла с нее все браслеты и крестик со стразами. Дала сумочку через плечо для телефона и кошелька, вынула дешевую подделку под жемчуг из ушей. Хорошо выглядит. Естественно.
– Ну вот! – бодро провозглашаю я. – Помочь найти метро? Могу проводить.
– Ты идешь со мной, Вера! – заявляет Пейдж.
– Ну уж нет, – невольно фыркаю я.
Пейдж не смешно. Она не сдвигается с места.
– Ты мне нужна. Будешь держать меня за руку. – Ее глаза широко распахнуты, губы дрожат, вот-вот заплачет; я пячусь, а она следует за мной. Даже дыхание чувствую, до того она близко.
– Как я могу сидеть с друзьями Одилии? Они меня ненавидят. Я виновата в ее смерти. – Голова идет кругом. Прислонить бы ее куда-нибудь. Гадаю, не подсунула ли Пейдж мне наркотиков. От одного ее присутствия в кровь точно впрыснут яд.
– Я уже говорила, что приглашу тебя. Никто так не считает. Никто из тех, кто по-настоящему
