наклонив голову.
Совершенно сбитый с толку, Сюго убрал смартфон, наконец прикурил и глубоко затянулся. Дым наполнил легкие. Мужчина практически чувствовал, как никотин растворяется в крови и поступает прямиком в мозг, успокаивая взвинченные нервы. Досадуя на себя самого за то, что полагается на сигареты как на допинг, он вновь стал прокручивать в голове разговор с Канамото.
Сигарета уже успела дотлеть до половины, когда сердце вдруг екнуло: в словах следователя таилась какая-то нестыковка, которую Сюго не мог осознать сразу. Он поморщился: снова возникло раздражающее ощущение, будто где-то в голове копошится букашка.
Итак, что-то в разговоре с Канамото его насторожило. Но что именно?
Вспышка осознания пронзила, словно молния, – или, может быть, следовало сказать, словно удар электрошокером. Почти докуренная сигарета выпала изо рта.
– Шестьдесят пять?! – невольно воскликнул он вслух хриплым от табачного дыма голосом.
Именно это сказал Канамото, ясно и недвусмысленно: «Все шестьдесят пять пациентов». В больнице Тадокоро палаты располагались на третьем и четвертом этажах по восемь на каждом, по четыре койки в палате, – получается шестьдесят четыре человека максимум. Шестьдесят пятым был, вероятно, мальчик из секретной палаты на верхнем этаже. Но только если все койки были заняты.
А это было не так. В палате на четвертом этаже, в конце коридора, оставалось свободное место. Он сам взял оттуда простыню, чтобы накрыть тело Сасаки. Значит, больница – вопреки словам Канамото – не была заполнена под завязку.
Может, следователь ошибся? Перепутал количество? Оговорился? Возможно. А если нет?
Тогда, значит, Манами действительно пробралась в палату и легла на свободную койку, притворившись пациенткой? И потому ее не нашли? Правда, Канамото утверждал, что полиция вместе с персоналом больницы проверила всех по списку – и никаких расхождений не обнаружилось.
Сюго поднял взгляд к небу, где солнце уже клонилось к горизонту. Объяснение было только одно – совершенно дикое, но тем не менее исчерпывающее. Кроме того, других версий все равно не имелось.
Девушка не притворялась пациенткой.
– Манами… была пациенткой на самом деле? – произнес Сюго вслух и прикрыл глаза. Мозг лихорадочно работал, пытаясь связать безумную гипотезу с остальной известной информацией. Если Манами была пациенткой больницы – значит, клоун не похищал ее на улице. Но тогда зачем они оба лгали?
Как ни крути, а ответ был один – и он вселял ужас. Сюго закрыл лицо руками.
– Значит, она… сообщница… – Мучительный стон, сорвавшийся с губ вслед за этими словами, потонул в пронизывающем осеннем ветре.
Теперь многое вставало на свои места. Клоун неизменно предугадывал планы заложников – очевидно, потому, что Манами передавала ему информацию. А когда Сюго зашивал ее рану в операционной, Тадокоро попытался подкрасться к клоуну со спины с клюшкой для гольфа – и тот среагировал мгновенно, будто затылком увидел. Наверное, на самом деле главврача заметила Манами и подала знак.
Сюго выпрямился: его поразило очередное страшное осознание.
С той ночи ему не давал покоя вопрос: почему преступник так внезапно утащил Манами вниз из диализного отделения? Странный поступок, если считать, что клоун, то есть Мията, действительно мстил за любимую. Но если Мията и Манами были подельниками, то все было вполне логично: что-то пошло не так, и они хотели это обсудить подальше от посторонних глаз.
Но что обсудить? Ответ был прост: Сасаки.
Незадолго до того, как Манами увел клоун, медсестра что-то ей прошептала. Тогда девушка сказала, будто та ее предупредила: «есть еще один человек» и «осторожнее с главврачом». Но это была ложь.
Сасаки, видимо, спросила что-то вроде: «Вы же наша пациентка, да?»
«Это все косметика! С ее помощью девушки могут внешность менять как захотят!» – весело сказала той ночью Манами. Она была сильно накрашена – и, видимо, выглядела совсем иначе, чем без макияжа, так что ни Тадокоро, ни Хигасино ее не узнали. Но не Сасаки. Та узнала и пошла проверять – в дальнюю палату на четвертом этаже, где пациентка должна была лежать.
Догадавшись об этом, Манами заявила, что ей нужно в туалет, а сама связалась с Миятой, и они разыграли всю дальнейшую сцену. Затем девушка спустилась на первый этаж, а оттуда на лифте поднялась на четвертый…
И убила Сасаки ножом.
Из горла Сюго вырвался сухой, лающий смех.
А он-то так старался ее спасти. Под пули готов был за нее встать! Она оказалась не только лгуньей, но и убийцей. Это она заколола Сасаки. Подумать только: Сюго воображал, будто борется с клоуном, а на деле сам был клоуном.
Сюго вспомнил, как преступник отреагировал, узнав о смерти Сасаки: он был искренне удивлен. Клоун явно не знал про намерения сообщницы – видимо, думал, что она просто отправится в палату и снова притворится пациенткой.
Мията, скорее всего, рассчитывал обойтись без жертв. Вероятно, полагал, что план примерно такой: они проникнут в больницу вместе; Манами, притворившись заложницей, будет наблюдать за действиями остальных и следить, чтобы Тадокоро не уничтожил никаких доказательств; а сам Мията тем временем обыщет здание и найдет необходимые документы. После этого – когда улики будут у них в руках или истечет отведенное время – они вызовут полицию и при большом скоплении народа выложат журналистам всю правду.
Манами, однако, планировала нечто иное. Она с самого начала собиралась расправиться со всеми, кто имел какое-то отношение к больнице. Со всеми – включая Мияту.
Теперь стало ясно, что произошло после того, как Сюго выбил из рук главврача револьвер. Пока в воздухе клубился порошок, Манами обездвижила Сюго с помощью припрятанного электрошокера, затем подобрала оружие и хладнокровно застрелила сначала Тадокоро, затем Хигасино. Шокер вместе с ножом она, скорее всего, взяла у Мияты, когда ходила с ним на первый этаж. Потом спокойно подошла к сообщнику, ошеломленному развитием событий, приставила ствол к его виску и нажала на спуск.
Револьвер она оставила рядом с телом, имитируя самоубийство, а сама забрала сумку с тридцатью миллионами иен и поспешила по лестнице в свою палату на четвертом этаже. Там стерла макияж и снова превратилась в обычную пациентку.
Голова вдруг закружилась, и Сюго упал на колени прямо там, где стоял. Перед глазами все плыло: он перестал понимать, где перед, где зад, где право, а где лево – будто внезапно оказался в невесомости, в открытом космосе.
Из желудка к горлу поднялась горячая волна, и Сюго согнулся пополам, сотрясаемый приступом рвоты, но изверг из себя только немного склизкого желудочного сока: вот уже много часов, после того как его выписали из больницы, он ничего не ел. Рот наполнился почти болезненной горечью.
