газеты и журналы. Все старые издания, какие только выходили со времен убийства – и «Пипл», и «Нью-Йорк пост», и «Дейли ньюз», и «Дейли мейл». Каждый день приходит новая посылка, до отказа набитая газетами; я сижу в комнате, листаю и вырезаю. Вырезаю заголовки и фотографии Тома, Одилии, Пенелопы, себя самой; боль от слов и снимков превратилась в едва ощутимый укол. Я вырезаю, вырезаю, вырезаю, а после наклеиваю на шелковистую бумагу коллажи, на которых соседствуют наши с Одилией головы, или ем фрукты со страницы, где мое имя смешивают с грязью.
Я погружена в эти безумные коллажи. Куин считает, что я рехнулась. Он бормочет под нос ругательства, когда возвращается домой и заглядывает ко мне, а я сижу с ножницами. И чем дольше сижу, тем больше идей мне приходит в голову. Чем дольше работаю над своим проектом, тем больше статей и фотографий нахожу.
Вот оно, занятие, которого целый год жаждал мозг. Мое умение планировать, организовывать и воплощать задумку в жизнь отточено до совершенства, но заброшено, покрыто пылью, ведь я больше не работаю. А теперь у меня появилось дело. Цель.
Чем дольше занимаюсь коллажами, тем ближе догадка. Смутный намек на идею, знакомый еще с далеких времен, когда преподаватели в университете подмечали мой острый глаз, мое умение экспериментировать с формами, цветами и тканями. Я набрела на след; вот-вот удастся разглядеть что-то важное. Уверена, эта безумная арт-терапия еще пригодится.
Во мне будто щелкнуло что-то, когда я увидела коллаж Ханны Хех, прочла об оклеветанных женщинах, которым досталось за мужские проступки. Публика все же попросила прощения у Моники Левински и Йоко Оно. Я целую вечность не занималась искусством, но если надо, смогу. И получу не только внимание, но и деньги. Правда, пока не знаю как.
Не могу без этого бесконечного щелканья ножницами, стремления вырезать себя и других. Не могу, потому что внезапно хочу отомстить Тому Ньюберну.
Началось это в вечер презентации книги; я впала в такую ярость, какой не испытывала со времен убийства и суицида. Конечно, я и прежде злилась. Жалела себя, ведь на мою голову обрушилось столько ненависти! Пряталась от мира, хотела съежиться, пробовала спастись от всеобщего презрения, а в глубине души затаила обиду.
Но эта ярость совсем другая, ядовитая. Она кипит и бурлит, грозится выплеснуться через край и обжечь всех, кто стоит рядом.
Муж Джоани сказал: Том завел интрижку намеренно. Я была лишь пешкой в его браке с женщиной, которую даже не расстроило предательство мужа. Вся моя жизнь разрушена из-за идиота, который всего лишь хотел позлить жену! Он не искал любви, не походил на женатых мужчин, уставших от быта. Нет. Этот психопат желал запутать жену, а сам влюбился в меня, убил ее и себя.
Я вернулась на презентацию книги с натянутой улыбкой; руки тряслись, лед звенел в бокале. Ничего не могла с собой поделать, даже отвела Пейдж в уголок и рассказала об откровении Колина.
– И как мне помогут его мотивы? – недовольно спросила она и ушла подписывать книгу.
Пока Пейдж якобы пытается узнать свою убитую сестру, я стремлюсь разобраться, кем был Том, какой законченный псих мог разрушить столько жизней. Конечно, Одилию не вернуть. И все же хоть какая-то мне помощь. И Куину тоже – он напишет статью, раскроет планы Тома, историю его прошлого, а может, найдет женщин, которых он очаровал, а потом предал.
Поэтому я и пытаюсь днями напролет договориться о встрече с братом Тома. Он преподает антропологию в университете Коннектикута; в годы учебы был звездой бейсбола, а потом занялся наукой. Пейдж права: он ездил в отпуск в Никарагуа, пересидел всю заварушку в Центральной Америке. А теперь вернулся и совершенно не желает со мной встретиться. Впрочем, времени у меня полно, и однажды утром я запрыгиваю в вагон и еду пообщаться с ним лично.
Университет маленький, всюду растут деревья – прямо как с рекламной брошюры: симпатичные общежития, дендрарий, озерцо. Беру в приемной комиссии карту кампуса и с легкостью нахожу кафедру антропологии. Скоро экзамены, в воздухе застыла нервозность, студенты курят у библиотеки, в учебном корпусе повисла мрачная тишина.
Я заранее нашла часы приема профессора Ньюберна и в джинсах и толстовке сливаюсь со студентами. На всякий случай еще надела кепку – вдруг найдутся любители криминальных передач.
Он занят со студентом, и я терпеливо жду в кресле с потертой виниловой обивкой. Том рассказывал мне о своем брате Брендоне, о том, как завидовал ему в детстве. Интересно, когда Том разбогател, они поменялись ролями? Брендон затаил обиду? Хочу понять ход мыслей Тома, ведь не просто же так он совершил такие чудовищные преступления. Любая информация о детстве подойдет. А потом хочешь не хочешь придется поговорить с друзьями Тома, выудить у них хоть что-нибудь, собрать вместе кусочки головоломки. Вдавить его в землю поглубже, опозорить.
Насколько я знаю, Брендон отказался от публичных заявлений, только выразил сочувствие семье Паттерсон. Надеюсь вытянуть у него хоть немного, помочь Куину написать статью, помочь себе. Надавить на чувство вины – куда ему деваться, если пришла поговорить жертва брата, тем более такая красивая и трогательная, как я.
Студент выходит из кабинета, тогда внутрь проскальзываю я и закрываю за собой дверь. Брендон сидит за большим видавшим виды столом, всюду беспорядочно разбросаны папки. Брат Тома не сразу поднимает взгляд, что-то подчеркивает красным маркером – вероятно, работу студента.
– Добрый день! М-м… Напомните, как вас зовут? – Брендон явно пытается вспомнить, где меня видел. Он ниже Тома, нос у него кривоват, волосы седеют, на пухлых щеках легкая щетина. Только глаза у них одинаковые, мне даже не по себе становится.
– Вера. Вера Макдоналд. Я знала вашего брата.
Он вздрагивает. Судя по глазам, лихорадочно гадает, как выйти из положения, как быстрее метнуться к двери. Я сижу напротив, как обычная студентка.
– Мне нужна информация, больше ничего. Ваш брат разрушил мою жизнь, и я хочу знать почему, – говорю я просто, мягко, без угрозы в голосе. Добавляю немного дрожи, словно вот-вот расплачусь. – Я не из прессы. Не журналистка. Я всего лишь девушка, ищущая ответа на свой вопрос. – Надуваю губы, хлопаю ресницами, вся сжимаюсь в кресле. Рассказываю: я потеряла работу, друзей, даже родные со мной не разговаривают. Я совсем одна.
Брендон щиплет себя за кончик носа.
– Мне нечего сказать. Я знал совсем другого человека, не убийцу беременной жены. – Он прикрывает веки, будто хочет, чтобы я исчезла с глаз.
– Так кем же он был? – Я сжимаю подлокотники, аж костяшки
