белеют. – Прошу, я ничего не понимаю! Из-за него я лишилась карьеры и репутации. Хочу все выяснить и успокоиться, понять: моей вины тут нет. – Слегка перегибаю палку, но вроде клюет. Трудно отказать печальной красавице.
Он пускается в воспоминания о младшем брате, который всю жизнь был слабеньким и странным, отставал в математике и чтении, нагонял программу после уроков. На физкультуре его брали в команду последним, друга нашел только одного, да и то с трудом.
– А потом он поступил в университет, и все переменилось. Он заинтересовался экономикой. Работал не покладая рук, мы с родителями очень удивлялись. У него вдруг появилась цель. Он так и остался странным, зато его приняли в магистратуру, причем на престижное направление. Доучивался в Колумбии, как вы знаете, закончил в двадцать четыре. Во всем хотел быть первым. Стоило его поддеть: «Ты не умеешь в шахматы играть» или «Чтоб ты да боролся?!», как он сразу предлагал сразиться в шахматы или врукопашную во дворе. – Брендон перебирает бумаги. – Честно говоря, мы почти не общались. Когда родители умерли, возникли кое-какие сложности с завещанием, наши пути разошлись. Помню, когда он начал встречаться с Одилией, сказал: она его понимает, у нее тоже сестра, которую не обогнать. Полагаю, в мой огород был камешек.
Пейдж?! Неуверенная в себе, одинокая Пейдж и есть сестра, которую не обогнать? Надо бы за ней последить.
– Знаете, он очень изменился, когда стал изучать бизнес. Освоился в обществе, если можно так сказать. Научился располагать к себе. И это парень, который прежде двух слов связать не мог! А тут вдруг начал играть в гольф с людьми, у которых доход в двадцать раз больше моего. Мышцы накачал, сделал стрижку получше. В общем, нашел себя. – Брендон задумчиво постучал пальцами по столу. – Тут без девушки не обошлось. Не помню, как ее звали… как греческую богиню, а какую… Она с этим помогла. И выстроить фирму помогла.
Перехватываю его взгляд.
– Точно не помните, как ее звали?
Он качает головой, беспомощно пожимает плечами и сидит с задумчивым видом – думает, стоит ли продолжать. Я терпеливо наклоняюсь к нему, побуждаю рассказывать дальше. Он со вздохом сдается.
– Ходили слухи, будто отношения у них… со странностями. Он вроде как любил втроем, что-то такое. – Последнюю фразу Брендон выплевывает, точно крошку в горле. – Толком я ничего сам не пойму. Застенчивый, чудаковатый Том, с которым я вырос, никогда не убил бы жену и будущего ребенка. Страшно даже думать, что я жил с чудовищем. Что мы стали такими разными, хотя гены у нас одинаковые.
Раздается стук в дверь.
– Похоже, следующий студент.
Поблагодарив Брендона, я шагаю к выходу.
– Вера! Вы ни в чем не виноваты. Я тоже иногда виню себя. Думаю: может, не стоило исчезать из его жизни? Если бы мы встретились, общались, этого бы не случилось?.. Поймите, не нужно себя мучить всяческими «может». Правда. Надеюсь, вам станет легче.
Он поднимает на прощание руку. Я отвечаю тем же, глядя в его глаза – глаза Тома, – и выхожу.
Глава 13. Одилия
Десять лет назад
Август.
В комнате Одилии стояла влажная духота, лопасти вентилятора лениво вращались, словно не желали создать ветерок. Одилия с Пери ушли на пляж, ближе к восточной стороне, на размытый участок берега. Когда вздымалась волна, участок и вовсе исчезал, и девушек мотало по серым волнам, как два буя.
Океан с его пенистыми гребнями побуждал к откровениям, становился соленой гробницей глубоких тайн.
– Родители меня не хотели, – призналась Одилия Пери. – Я родилась не вовремя. Мама планировала отучиться в магистратуре, повидать жизнь, а не учить детей в провинциальном городке. Они постоянно напоминали, как мечтают обо мне забыть.
В пять лет ее случайно оставили на целый час, как в фильме «Один дома», зато Пейдж лежала в слинге, прижималась к материнской груди.
Девять лет, выступление танцевального кружка, все родители в сборе и достали камеры, только к Одилии не пришли. Домой ее привезла чья-то мама; мать лежала на диване с несварением, а отец ушел с коллегами.
– Солнышко, твоя учительница знала, что мы не сможем прийти, надо было тебе сказать, – утешала она, выпив лекарство.
Разговор, который Одилия случайно подслушала в пятнадцать, когда спустилась на кухню за остатками ужина, а родители сидели в соседней комнате с друзьями.
– Вот пойми ее! Пейдж всегда такая радостная, умелая, старательная. А у Одилии даже увлечения нет, ничего ей не нравится. Как чистый лист, – сетовал отец, слегка перебрав с пивом.
– Ну, она еще подросток. Им ведь ничего не нравится, – напомнил кто-то из родительских друзей.
– Дело не в возрасте. Она всегда такая была. Если бы не волосы, я в роддоме ее даже не узнала бы. Зря потратили такое красивое имя, – разоткровенничалась мать, потом чего-то отпила. – Впрочем, в жизни хорошо устроится. Послушным и незаметным обычно везет.
Пери танцевала в воде как сирена, водоросли обвивали ее шею и руки; она плескала водой на Одилию, а та сидела на коленях и пыталась поймать рыбку – хотела вытащить на поверхность и глядеть, как задыхается.
Пери поведала Одилии о фотографиях в большом альбоме, который хранила в ночном столике; она звала эти фото грязными, сделала их со своим парнем на камеру с таймером. Любила иногда смотреть на них перед сном, когда не ночевала с Одилией, и трогать себя.
– Наверное, я уже родилась плохой, – прошептала как-то раз Пери; ее лицо наполовину скрывалось в воде, от губ шли пузырьки.
– Тут нет ничего плохого.
Одилия смутилась, захотела нырнуть на дно и отсидеться там, жевать песок и грызть ползущего рака-отшельника. Пери не дала – схватила ее за руку и поделилась другой тайной в тающей беззвездной ночи.
– Моя мать била отца, швыряла в него вещами. Стаканами, рамкам для фотографий. Мы все слышали. Один раз обожгла ему пальцы свечой у нас на глазах – и сказала: научи детей выносить боль. Он даже не моргнул. Очень ее любил. На нас она никогда руки не поднимала. Я однажды видела его в ванной, у него на спине были рубцы размером с монету. Да… боль иногда бывает притягательна, желанна для обеих сторон. – Пери вытащила из воды усик какого-то растения, откусила, похрустела немного и выплюнула. – С другой стороны, он все-таки с собой покончил. До сих пор не понимаю, связаны ли его жажда боли и его депрессия. – Она нырнула, уплыла от Одилии, и ее темные волосы блестели в затихших водах, точно акулья кожа.
Пери
