были представлены на их рассмотрение, вынесли вполне обоснованный, но не самый удовлетворительный вердикт, оставляющий вопрос открытым.
Они установили, что смерть наступила в результате отравления никотином, но недостаточно доказательств, чтобы определить, было ли отравление добровольным или нет.
Показания дрожащей мисс Каннингем относительно поведения ее знакомой в последний день жизни во многом развеяли сомнения присяжных, по крайней мере в глазах общественности, и, поскольку вряд ли обыватель находит что-то более скучным и удручающим, чем истории о самоубийстве, дело постепенно предали забвению.
Не успели первые статьи лечь на редакционный стол, как пресса, обладающая чуть ли не сверхъестественным нюхом на неубедительные истории, отправила это запутанное дело в самые последние колонки новостей. И как только стихли традиционные бурные возмущения относительно неэффективности полиции, власти наконец вздохнули с облегчением.
Только Кэмпион и инспектор осознавали реальное положение дел, и, когда шумиха стихла и в Маленькой Венеции вновь воцарился мнимый покой, молодой человек понял, что чувствует девица, глядя на сапоги грабителя под занавеской, в то время как соседи преспокойно расходятся по домам после поднятой ею ложной тревоги.
В течение следующих недель он буквально поселился в доме Лафкадио, заезжая под любым вразумительным предлогом. Белль всегда была рада его видеть, а донна Беатриче встречала с жадной любовью актрисы к своему зрителю. Мистер Поттер почти не покидал свою комнату – еще одно чудаковатое существо, живущее своей тайной жизнью. Доктор Феттс только разводил руками.
Однако оптимизм человека со здоровой психикой неистощим, и со временем даже Кэмпион начал смотреть на описываемые здесь события с той отстраненной точки зрения, которую так часто ошибочно принимают за истину.
Мирное течение повседневной жизни подхватило их, и вероятность того, что несчастье снова обрушится на семью Лафкадио, казалась столь же маловероятной, как в тот субботний вечер, когда они с Белль обсуждали прием, назначенный на утро. Поэтому, когда прозвучал резкий звук первой трубы, предвещавшей катастрофу, он произвел ошеломительное воздействие.
Макс Фустиан изложил свое невинное предложение наследникам Лафкадио со всей тщательностью и горячностью, с какой обычно относился к деловым вопросам.
Однажды утром он позвонил, назначил встречу на три часа, прибыл без четверти четыре и обратился к небольшой группе собравшихся, словно они присутствуют на заседании совета директоров.
Донна Беатриче, Лиза, Белль и беспокойная Линда слушали его в гостиной. Мистер Поттер, единственный домочадец, и д'Арфи, который почти стал членом семьи, были исключены по предложению самого Макса.
Старая комната с ее уютной обстановкой и потускневшими диковинками выглядела очень элегантно и мило в лучах послеполуденного солнца, льющихся из-за канала. Белль сидела в своем кресле у камина, Лиза – рядом с ней, а Линда устроилась на ковре, в то время как донна Беатриче заняла кушетку и приготовилась приятно провести время.
На сцену вышел Макс, и его маленькая, изящная фигура казалась выше из-за чувства собственной значимости. Яркую от природы внешность значительно подчеркивало его новое щегольское увлечение, а именно – разноцветный викторианский узорчатый жилет, совершенно неожиданный в данной обстановке. Это галантное облачение, без сомнения, представляло собой прекрасную вещицу. В нем элегантно сочетались оттенки лилового, старого золота и зеленого, а качество пошива было безупречным, чем и объяснялась его прекрасная сохранность. Однако на тщедушной фигуре Макса, под его мягким галстуком и в сочетании с его великолепно скроенным, хотя и несколько свободным весенним костюмом, от жилета так и несло вычурной претенциозностью, и даже Белль, которая по-детски обожала яркие вещи, с сомнением смотрела на всю эту пышность.
Линда, мрачно глядя на него из-под своих рыжевато-коричневых бровей, отметила, что за последний месяц или около того тщеславие и позерство Макса стали заметно сильнее. То и дело в его растянутой речи проскальзывали явные нотки блестяще имитируемого иностранного акцента, а его самодовольное пижонство весьма напоминало Вашингтона Ирвинга.
Глядя на его манерную позу в пыльном солнечном свете, она подумала, что все-таки удивительно, но он не выглядит до смешного нелепо. А еще она подумала, что дела обстоят хуже некуда. Всегдашняя сильная сторона Макса Фустиана, его страстная вера в собственное великолепие и харизма, навязывавшая эту иллюзию всем, кто встречался на его пути, лишь выросли вместе с другими эксцентричностями, причем настолько, что наэлектризованность, исходившая от него теперь, откровенно тяготила. Его вступительная реплика была как раз в духе этой новой сверхпретенциозности.
– Мои дорогие дамы, – произнес он, обращаясь к ним так, словно это совершенно чужие для него люди и он не знает их вот уже двадцать лет, – нам грозит беда. Священная память о Джоне Лафкадио, для сохранения которой я так много сделал, осквернена. Потребуется все мое влияние, все мое мастерство, чтобы вернуть ему былую славу. Для этого мне необходимо ваше содействие.
– Ах! – воскликнула донна Беатриче с восторженным идиотизмом.
Макс бросил в ее сторону покровительственный взгляд, одарив мимолетной улыбкой, и продолжил в той же высокопарной манере:
– Лафкадио был великим художником. Давайте не забывать об этом. Величайшим художником. Нельзя допускать, чтобы из-за несчастья, этого ничтожного пятна на репутации семьи, этой жалкой попытки опорочить память о нем поклонники забыли этого великого художника.
Лиза слушала, не отрывая от лица Макса своих быстрых темных глаз, с завороженным, хоть и не вполне понимающим взглядом.
Линда, напротив, проявляла признаки беспокойства и, возможно, заговорила бы, если бы не Белль, чья пухлая рука легла на плечо внучки, убеждая ту молчать.
Макс примостился на подлокотнике большого кресла, которое Лафкадио всегда считал, без малейших на то оснований, частью имущества Вольтера. Выцветшая малиновая обивка служила прекрасным фоном для эксцентричной фигуры Макса, одолжив ему капельку своего собственного роскошного великолепия.
Он продолжил вещать, откинув голову назад, и слова лениво слетали с его губ.
– Конечно, все вы понимаете, что невозможно дальше продолжать эту милую причуду с воскресными показами, – непринужденно произнес он. – Этой забавной затее, к сожалению, следует положить конец. Прекрасные работы Лафкадио никогда больше не появятся в той опороченной студии. Вы, вероятно, покинете дом, Белль. Имя Лафкадио следует уберечь от дурной славы. Это самое важное.
Белль выпрямилась в кресле и с легким изумлением смотрела на своего гостя. Отмахнувшись от ее невысказанного замечания, Макс продолжил с неподражаемой уверенностью.
– Я довольно долго размышлял над этим вопросом, – признался он, снисходительно улыбнувшись своим слушателям. – Поскольку именно на мне, бесспорно, лежит священная обязанность привлечь внимание общества к Лафкадио, я, естественно, считаю своим долгом сделать все возможное, чтобы спасти оставшиеся картины от осквернения этим жалким, гнусным скандалом.
– Согласна, – едва слышно провякала донна Беатриче.
Макс коротко кивнул в ту сторону комнаты, где она сидела. Он, похоже, наслаждался ситуацией.
Глядя
