на пустяки, – то это единственный в мире фасон шляпы, за исключением разве что цилиндра, которую можно состарить за пять секунд. Пятнышко пыли, удар ногой… и она уже не выглядит новой. Бродяга вполне мог найти котелок Эндрю Сили, уже потерявший свою новизну, надеть себе на голову и не вызвать подозрений у окружающих.
Инспектор вздохнул и продолжил монолог:
– У этого чертового дела есть препаршивая особенность: каждый его эпизод имеет не менее полудюжины объяснений. Утром я получил отчет баллистической экспертизы. Само собой, экспертам пришлось нелегко, ведь тело пробыло под водой около десяти дней. Но они парни смышленые, и от них я узнал кое-что интересное. Гастингс присутствует на дознании, посему не вижу причины утаивать от тебя то, что они мне сообщили. Пуля вошла в самую середину лба. Она влетела под небольшим углом вверх и практически разнесла затылочную часть черепа. На коже лба есть следы пороховых ожогов, причем сильных, иначе они не сохранились бы. Это указывает на два обстоятельства: выстрел был произведен с близкого расстояния, и стрелявший, вероятно, был ниже ростом, чем Сили. Разумеется, если в момент выстрела тот находился на ногах. Но его ноги были связаны, поэтому вряд ли он стоял.
И тут начинаются сплошные загадки. И самая мучительная – куда делась кровь. После такого выстрела она должна была хлестать. Если Сили застрелили лежащим, образовалась бы целая лужа, а если он стоял, то убийца, едва начав перемещать тело, запачкался бы в крови. Однако ни на мосту, ни вокруг не обнаружено ни малейших следов крови. Если догадка старины Боудича верна и убитого волокли к мосту, за ним тянулся бы обильный кровавый след. Конечно, нельзя забывать про дождь. Хотя дорожка и проходит вблизи города, в это время года ею редко пользуются. И все равно должны были бы остаться следы. Кто-то должен был что-то видеть. Я через газеты обратился к возможным очевидцам. Естественно, тело могло принести сюда течением. Если понадобится, мы обследуем берега вверх по течению вплоть до Байроновского бассейна. – Оутс покачал головой. – Как я уже говорил, бесполезно строить догадки. Нужно заниматься следственной рутиной. Я тут взял автомобильчик напрокат. Сейчас мы сядем в него и поедем к Фарадеям.
– Не сочти бестактностью с моей стороны, но хотелось бы знать, в каком направлении тебя сейчас зовет служебный долг? – спросил мистер Кэмпион.
Кажется, его вопрос удивил инспектора.
– Разумеется, в направлении дяди Уильяма, как ты его называешь, и его руки, – ответил Оутс. – За всеми новыми происшествиями нужно тщательно следить. Это азбучная истина. Нужно узнать, как он поранился. Есть вероятность, пусть и незначительная, что он был атакован. Если это так, необходимо заставить его говорить.
– Только прошу, не надо давить на дядю Уильяма. – Кэмпион выглядел несколько обеспокоенным услышанным.
– Давить? – На лице инспектора мелькнула горькая усмешка. – Нынче это все, что нам позволено в разговоре со свидетелями. Но если он расскажет мне какую-нибудь небылицу, пусть повторит свои слова коронеру при даче свидетельских показаний, а также газетчикам.
– Хо! – воскликнул мистер Кэмпион.
– Что? – не понял инспектор.
– Я сказал «хо», – виновато повторил молодой человек. – Вульгарное выражение, означающее «так точно». Извини, если что не так. Я поеду с тобой. И еще: я поклялся Джойс хранить тайну.
– Хорошо, – согласился инспектор. – А мне жаль, что Джойс оказалась втянута во все это. Но понимаю: без нее ты никуда не сунулся бы в их доме. Кстати, таблетки я оставил аналитикам и фотографам. Если справятся, через сутки получим отчет. Но сейчас нас прежде всего интересует Уильям. Он единственный, кого не было дома в то время, когда произошло первое убийство. Его и одной особы из прислуги.
– Кого именно? – спросил Кэмпион, внутри которого зашевелилось тревожное чувство.
– Той крупной краснолицей женщины. Я записал ее имя. Их горничная. Служит у них уже тридцать лет. Прямо как в романе. Она брала выходной, чтобы навестить замужнюю сестру, живущую в Уотербиче. Это мили полторы отсюда. Сейчас найду ее имя… Вот. Наддингтон. Элис Наддингтон. Она покинула дом в девять часов утра и к десяти вечера вернулась. Ее слова легко проверить. Ко всем этим мелочам надо отнестись со вниманием.
Мистер Кэмпион молчал. Струи дождя текли у него по лицу. Мрачность мокрых городских улиц, еще более заметная сейчас, когда они опустели, придавала трагедии в доме Фарадеев оттенок чего-то низкого и гадкого, чего на самом деле не было. Кэмпион подумал о дяде Уильяме – этом старом, сбитом с толку, но продолжающим хорохориться обманщике, и поймал себя на сострадании к нему.
Почти бессонная ночь давала себя знать. Кэмпион с трудом поспевал за инспектором.
– Я должен осмотреть одежду, которую Уильям надевал в церковь, – произнес инспектор, обращаясь не столько к своему спутнику, сколько к себе. – Выслеживание преступников – занятие скучное и рутинное. И самая неблагодарная категория – убийцы. В девяти случаев из десяти за ними ничего не числится. Тогда какой смысл в этой хваленой картотечной системе? Какой смысл в организации учета? Попомни мои слова: картотеки окажутся напрасной тратой времени и средств.
К моменту, когда они сели в двухместный «ровер», мрачное настроение инспектора только усилилось. Оно представляло настолько разительный контраст с гомерической жизнерадостностью мистера Боудича, что Кэмпион, не выдержав, отметил:
– Мне понравился твой товарищ Боудич. Насколько я понял, счастливый он человек.
– Боудич! – фыркнул мистер Оутс. – Хороший полицейский и милый парень. Но его вечная улыбочка действует мне на нервы. Так и кажется, что рядом со мною – ходячая реклама ароматических солей. Я ему сказал, что мы расследуем убийство, а не смотрим пьеску в мюзик-холле. Так он хохотал до колик в животе. Он неисправим.
Инспектор погрузился в свои мысли и молчал почти до самого Сократовского тупика.
– Ну вот, подъезжаем, – буркнул он, махнув в сторону увитого плющом дома. – Здесь и надо искать все разгадки. Главный виновник находится с ними под одной крышей. Все они знают больше, чем говорят. Особенно Уильям Фарадей.
Но на этот раз уныние Сократовского тупика, которое непременно окутало бы их, едва они вышли из машины, неожиданно было взбаламучено. Они поднялись на крыльцо. Инспектор дернул шнурок звонка. Где-то в недрах дома глухо звякнул колокольчик, следом за которым послышался громкий женский крик, сменившийся истерическим смехом. Крик и смех раздавались из утренней гостиной.
Входная дверь почти сразу же распахнулась. На пороге стоял Маркус Фезерстоун. Он был бледнее обычного. Всклокоченные рыжеватые волосы торчали во все стороны. За его спиной, возле коридора для слуг, замерли, сбившись в кучку, испуганные женщины-служанки. А из утренней гостиной
