думает министр культуры? На что, по её мнению, должны жить артисты?» — говорила она. — «Декламировать Гамлета, стоя на пивном ящике на Ратушной площади, или побираться на церковных ступенях, как в Южной Европе?»
Паулина покосилась на обувную коробку под кроватью. Почти двадцать лет она была её тайным спасательным кругом в моменты, когда уныние и жизнь играли с ней в кошки-мышки. Пылкие письма от Палле, которые могли всколыхнуть её чувства, раззадорить фантазию и вызвать живые воспоминания о плотской эротике и вещах похлеще.
И теперь даже это личное пространство было нарушено. Подумать только, а если бы тот полицейский добрался до этой коробки? Усилились бы подозрения против неё? Нашли бы они там слова и описания действий, которые могли бы вызвать недоверие к её искренней любви и привязанности к дяде? Тогда бы падение стало окончательным.
Но хотя она не имела никакого отношения к смерти Палле, мысли о ней вспыхнули с новой силой, особенно сейчас, когда она впервые услышала о глубоких следах на запястьях Палле. С этой информацией ей пришлось признать: в планы Палле входило уйти от неё. Но что же произошло? Ведь Палле никогда не позволял себя связывать. Однажды в пылу страсти, когда он слишком сильно вырывался, пока она его колотила, она предложила надеть на него наручники, но даже тогда он отказался.
Последние несколько ночей Паулина проплакала из-за своего ужасного положения и из-за того, что, вероятно, никогда не получит ответов на множество вопросов о времени, предшествовавшем смерти Палле.
Полицейский не раз намекал, что Палле не совершал самоубийства. И хотя тогда ей было трудно поверить, что он мог так поступить с собой, за много лет она смирилась с этой версией. Именно такой человек, как Палле, со всеми его темными сторонами, мог на такое решиться — это ей твердили снова и снова.
Но как тогда быть с отметинами на запястьях, откуда они взялись?!
Мысли заводили её в такие закоулки и тупики, от которых в обычное время лучше держаться подальше. В нормальной жизни её бы отвлекали ежедневные дела и активная карьера, но сейчас, когда всё вокруг сошло с ума, она и сама была на грани безумия в вихре этих мыслей. Был ли её любимый убит? И если да, то кто мог это сделать? Если это не было убийством с целью ограбления или политическим заказом, то совершить его мог только человек из близкого круга. А значит, это вполне могла быть соперница Паулины, Сисле Парк. Почему бы и нет?
Конечно, Сисле тогда могла преуспеть в том, чтобы столкнуть Паулину с трона — чем больше она об этом думала, тем логичнее это казалось. Красивее, богаче, умнее и куда изысканнее — она была в другой лиге. За кратчайший срок эта женщина стала опасной для положения Паулины. Но стала ли она опасной для Палле? Зашли ли они слишком далеко?
На мгновение Паулина улыбнулась.
«Я её уничтожу», — подумала она.
Паулина вытянула коробку и положила её на колени. Где-то среди этих реликвий наверняка найдется письмо, достаточно анонимное, чтобы его можно было адресовать Сисле Парк так же легко, как и ей самой. Письмо, намекающее на слишком близкую и бурную связь. И неважно, виновна Сисле или нет, Паулина позаботится о том, чтобы пошатнуть её мир настолько, что та предпочтет откупиться.
Паулина рассмеялась — это принесло невероятное облегчение.
Да, Сисле Парк придется раскошелиться на кругленькую сумму, и если кто и мог себе это позволить, так это она.
Через пару часов они сидели друг против друга в самом сердце «Парк Оптимайзинг», среди роскоши классической мебели и неброских картин с подписями, которые стоили больше всего, чем Паулина когда-либо владела.
За изящным столом из стали и стекла Сисле Парк смотрела на неё с трудночитаемым выражением лица.
— Да, я знаю, кто вы такая, Паулина Расмуссен. Ваша жизнь не назовешь скромной.
Сисле Парк смотрела на неё, излучая примерно то же чувство, которое возникает, когда в тарелке оказывается не то блюдо, которое заказывал.
— Вы не кажетесь радостной при виде меня, — сказала Паулина, оглядывая богатство, которое она намеревалась «собрать в урожай».
— С чего бы мне радоваться? Я вас не знаю, у нас нет ничего общего. К тому же я занята. — Она нажала кнопку и подписала лист бумаги. — Так что будьте кратки. Чего вы хотите? Разве вы не говорили, что у вас есть ко мне деловое предложение?
— У меня определенно есть то, что вы захотите купить. — Паулина слегка отодвинула стул и откинула голову. Эта манера работала на сцене, почему бы не попробовать здесь? — Вы говорите, что не знаете меня, но это не совсем правда, не так ли?
Сисле Парк повернулась к двери и протянула вошедшему секретарю бумагу: — Это нужно отправить немедленно, воспользуйтесь курьерской службой. — Когда она снова перевела взгляд на Паулину, её веки казались тяжелыми. — Ну, выкладывайте. Помимо того, что я иногда читала о вас, откуда мы можем знать друг друга и что вы хотите мне предложить?
— Вы прекрасно знаете, что я племянница Палле Расмуссена и что вы украли его у меня. Вот откуда мы знаем друг друга.
— Палле Расмуссен?! Боже правый, на что вы намекаете? Украла его!!? Я не имела с ним ничего общего, кроме того, что он мог сделать для меня в политическом плане. Милосердный боже! Этот жирный, отвратительный человек! Посмотрите на меня, женщина, зачем такой женщине, как я, кто-то вроде него?
Паулина на мгновение сникла под её презрительным взглядом. Затем она взяла себя в руки, достала из сумки помаду и накрасила губы ярко-красным оттенком, который ослеплял не меньше, чем тот, что использовала Сисле Парк.
— Видимо, достаточно, чтобы захотеть убить этого жирного, отвратительного человека, которого я любила. — Она убрала помаду, не глядя на женщину, чтобы ожидаемая агрессия просто прошла мимо.
— Ты совсем рехнулась, — последовал ответ. — Проваливай обратно в ту чепуху, в которой обычно крутишься.
Паулина криво усмехнулась. Наверное, через секунду последует настоящая атака.
— Если у вас есть комментарии по поводу смерти Палле, которые раньше не озвучивались, я с удовольствием позвоню в полицию, чтобы вы могли посвятить их в свои безумные теории, — произнесла Сисле.
Паулина кивнула, приковав взгляд к черным сапогам Сисле Парк. Если она не ошибалась, это были Celine на высоком каблуке ценой свыше десяти тысяч крон.
— Да посмотрите
