Андрей Остальский - Жена нелегала

Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 80

— Потом мне надо было быстро объехать несколько своих точек, закрыть то, что необходимо было закрыть. Ведь некоторые не будут ни с кем, кроме меня, работать.

— Венемюнде, например, — не удержалась Джули.

Но Карл ее проигнорировал.

— Надо было все время идти на опережение, появляться там, где меня не ждали. И проверяться — как я никогда не проверялся. Вот и довел себя до изнеможения. Ничего — пару дней, и я восстановлюсь.

— Но я не понимаю, — сказала Джули. — Итог каков?

— Второй сказал: я доложу по инстанции. Это не мне решать. Но если хочешь знать мое личное мнение, то единственное твое спасение, если нам удастся убедить ЦК, что ты сошел с ума. Но не уверен, что у нас это получится.

— Значит, остается надеяться, что тебя оставят в покое — как сумасшедшего? Но этого не может быть!

Карл встал. Протиснулся к плите. Положил в тарелку то, что осталось от омлета. Поковырялся, отделил черные, обгоревшие края ножом. Стал есть стоя.

— Был один прецедент. Некий Александр Орлов. Он был кем-то вроде Второго в сталинские времена. Когда понял, что его собираются уничтожить, то удрал на Запад. И передал лично Сталину послание: я знаю страшные тайны, в том числе ваши личные, товарищ вождь. И если со мной что-то случится или если мою мать-старушку тронут, то эти тайны станут достоянием западной общественности. С другой стороны, если вы оставите меня в покое, я обещаю все секреты хранить и с противником не сотрудничать. Я не перебежчик. Я — отставник. С некоей особой страховкой. У нас будет общий интерес — ничего не ворошить. И вроде бы Орлову действительно дали умереть своей смертью. И мать его в России не трогали. Даже пенсию ей, кажется, платили.

— А у тебя тоже есть чем торговать — личными тайнами вождей?

— Личными не личными… Но… В общем, неважно… Я тоже нечто вроде послания направил Первому. Посмотрим… Я считаю: маленький шанс есть…

Карл доел омлет, вернее, то, что от него осталось. Потом полез в холодильник в поисках, чего бы еще можно было съесть. Тут Джули пришла в себя, оттерла его от холодильника, стала делать ему сэндвичи.

Потом погрузила все это на поднос и пошла с ним в столовую. Усадила Карла за стол. И тогда только сказала:

— Карл, откажись от этой идеи — она же действительно безумная! Свяжись с ними, сообщи, что все в порядке. Что работаешь, как работал. Ну, может быть, без этой только… без Венемюнде. Ты же ее все равно… как ты это называешь? Закрыл, вот. И амплуа тебе обещали сменить. Не будешь больше… Ромео. Будешь нормальный шпион. Резидент. Будешь очень хорошо шпионить. Еще лучше, чем раньше. А я… не знаю, как у меня получится… но я буду стараться. Буду делать вид, что ничего не знаю. И все будет о’кей.

— Нет, голубушка, не получится, — сказал Карл. — Раньше надо было такое решение принимать. Теперь — поздно. Уже все наверняка в ЦК доложено. Каждый же захочет свою задницу прикрыть, это нормально.

Дожевал бутерброд, посмотрел на Джули искоса. Сказал:

— Я совсем не хочу, чтобы ты себя казнила за это… Это не только из-за тебя с Шанталь. Тут все сошлось. Я понял, что больше не могу. Устал смертельно. Нервы не выдерживают. Да тут еще эта сомнительная операция, которой официально не существует. И от которой все открестятся, если что. И я буду крайним. Гадость вообще настоящая. Потому что я, конечно, офицер и должен выполнять приказы. Но что, если приказ существует в какой-то странной, эфемерной форме? Письменно ведь никто его не подтвердит.

— Умоляю тебя, Карл, не иди против них! Они тебя уничтожат и нас вместе с тобой! — вдруг залепетала Джули. Как будто до нее только сейчас до конца дошло. А она в самом деле только теперь по-настоящему поверила.

— Ну, я могу от вас отделиться, спрячусь где-нибудь…

— Нет-нет, вот этого я совсем не имела в виду! Я тогда жить не смогу — зная, что за тобой где-то идет охота. Да и потом — все равно они могут решить меня уничтожить… Я читала, как в войну гестапо мучило женщину, чтобы узнать, где муж прячется. Хотя она и не знала ничего. Нет, уж если погибать — то вместе. Но, может, можно не погибать?

— Есть небольшой шанс, я ж тебе говорю. Но действительно, вы — мое прикрытие, мое алиби. Якобы.

— Что значит — якобы?

— Потому что на самом деле — скорее наоборот… Это мое объяснение для самого себя. Почему я хочу остаться жить с вами и бросить свою профессию. К которой меня, между прочим, готовили всю жизнь. К которой у меня вроде как высокое призвание. Неудобно же признаться самому себе, что я хочу это все бросить просто ради тихой семейной жизни.

А в реальности все объясняется проще — я, наверно, истратил запас отпущенных мне сил и энергии. Нервы вышли из строя. И с глазами беда. И не только с ними. Мне кажется, я вот-вот начну разваливаться.

— Тебе просто нужен отдых…

— Во-во, и Второй тоже на это напирал. Предлагал пару месяцев в санатории в России. А когда я отказался, то даже был готов разрешить мне отдыхать за границей. В Египте, в Тунисе, на Мадейре. Где угодно, только не в Америке. Слово «Америка» всегда наших старцев пугает.

— Прошу тебя, Карл, согласись! Отдохнешь, а там видно будет!

— Поздно, поздно, Джули, уже все доложено в ЦК наверняка. Может быть, даже в Политбюро. Теперь они меня в любом случае отзовут, даже если я скажу им, что передумал. А я не хочу возвращаться. Меня никто там не ждет.

— У тебя там нет семьи, родственников?

— Считай, что нет. А те, кто есть… Ладно, не хочу об этом…

Джули не знала, что еще говорить после этого. Все слова кончились.

А он сказал:

— Как странно, что ты меня теперь уговариваешь остаться шпионом… Но я понимаю, у тебя тоже нет хорошего варианта выбора. Поэтому ты и мечешься. Извини меня, я тебя втравил во все это. Колоссальное свинство с моей стороны.

— Не надо извиняться. Я все равно ни о чем не жалею — кроме одного. Что заставила тебя совершить такой безумный поступок. Но я не предполагала, что это возможно. Я не думала, что ты способен…

И Джули сорвалась. Заплакала. Заревела в три ручья. И он бросился к ней, поднял со стула. Обнял, стал целовать. Но она долго не могла успокоиться.

А потом они прожили три месяца. Почти счастливыми. Только за каждым углом Джули мерещилась слежка. Любой незнакомец был подозрителен: не достанет ли он из кармана пистолет с глушителем? Да и Карл был напряжен, хотя пытался скрывать это от нее. Опять барбекю делал, мясо жарил. И соседей, как в прежние времена, звали, даже Риту. Даже с теткой пытались мириться. И та ворчала, ворчала, но стала приходить на чай. И с какого-то момента чувство опасности начало притупляться.

Но однажды Карл ушел в город, на Сандгейтроуд прогуляться, газеты купить. А потом и Шанталь забрать из детсада. Но в четыре часа оттуда позвонили, спросили: почему за девочкой никто не приходит? Джули залепетала что-то, села за руль, съездила за Шанталь, привезла ее домой. Около дома бродила тетка.

Едва поздоровавшись, задала Джули немыслимый вопрос:

— Где твой Карл?

— За газетой пошел, но что-то задерживается, — сказала Джули не своим голосом.

— Имей в виду, — сказала тетка. — Мне Бриджит звонила. Говорит: кажется, только что видела Карла в Черитоне. В машине, набитой странными людьми. Машина стояла на светофоре, и что-то там внутри происходило, будто возня какая-то шла. Она, конечно, не может поручиться, толком рассмотреть не удалось. Но ей показалось, что Карл или похожий на него человек что-то ей пытался сказать, какой-то жест сделать, но ему не дали. Наверно, говорит, обозналась. Не может быть, чтобы это был ваш Карл. А ты как думаешь, мог он в Черитоне почему-то оказаться? А? Что ты молчишь?

Но Джули ничего сказать не могла. Даже головой покачать не сумела. Она уже даже и не слышала, что еще говорила ей тетка.

Потому что небо упало на землю.

Они уже довольно долго кружили по неотличимым друг от друга кварталам Оболони, киевского варианта московских Черемушек, когда Миша вдруг вцепился Данилину в руку и зашипел: «Вот он, смотри!» Данилин резко обернулся: его глаза скользнули по одной мужской фигуре, по другой… Все тоже какие-то одинаковые, как дома вокруг, серые, невзрачные, в мешковатых плащах… «Вот этот, этот, точно это он!» — Миша указывал теперь пальцем на одну из фигур на тротуаре. Водитель Коля притормозил. «Иди, с богом!» — Миша вытолкнул колебавшегося Данилина из машины.

Человек в черной старой шляпе, в темном плаще, с лицом, наполовину закрытым шарфом, — как мог Миша его узнать? «Сейчас будут обознатушки-перепрятушки», — подумал Данилин, но все-таки решительно прибавил шагу, догнал человека в плаще, громко позвал: «Юра!» Человек продолжал движение, ни на секунду не сбившись с шагу. Хотя как можно не услышать, когда тебе орут практически в затылок? Может, пан глуховат? Тогда Данилин обогнал его, перегородил дорогу и закричал: «Юра, мне очень нужно с вами переговорить, это очень важно!» Несколько прохожих — женщина с ребенком в коляске, старуха с авоськами, шарахнулись прочь от данилинского крика, чуть друг с другом не столкнувшись, но ничто не дрогнуло в лице предполагаемого Юрия. По глазам и торчавшему над шарфом носу Данилин не мог понять, с кем он разговаривает. Как и большинство, он не умел узнавать людей по отдельным чертам лица. Кроме того, человек никогда до конца не похож на свою фотографию, тем более пятнадцатилетней давности.

Ознакомительная версия. Доступно 12 страниц из 80