Ален?
Николь где-то там вместе с убийцами. Она плачет. Они сделают ей больно. Они ей тоже вывернут все пальцы?
Поль Кузен неуловим.
У меня ни сантима, ни телефона.
Ни машины.
Я один. Поднимается ветер. Скоро пойдет дождь.
Я совершенно не представляю, что делать.
Ален?
Где ты?
Дойти до Сарквиля, слоняться по улицам – какой смысл? Как если бы я надеялся, что Поль Кузен сейчас в городе, посещает кладбище перед битвой. Я остаюсь на месте, переминаясь с ноги на ногу.
Автострада тянется вдоль всего завода. Движение становится более плотным. В преддверии завтрашней демонстрации машины жандармерии начинают прочесывать местность. За ними – машины Республиканской бригады безопасности. Все стекаются к городу, чтобы заранее расположиться по маршруту демонстрантов. А с моей стороны, в направлении завода, мертвый покой. Чуть позже, после 18 часов, начинается дождь.
Через несколько минут хлынул ливень.
Я на ничейной земле.
Мне обязательно нужно поговорить с Николь.
Нет. С Фонтана.
Я должен найти причину, чтобы отсрочить платеж.
И ничего не могу придумать.
Дождь усиливается, я поднимаю ворот пиджака и снова иду к заводу, на ходу ломая голову. Пытаюсь что-нибудь почерпнуть из технического арсенала менеджмента.
Создать гипотезы. И если… и если… но это не пройдет.
Список возможностей. Стараюсь прикинуть, но ничего не приходит в голову.
На самом деле мой мозг отказывается нормально функционировать. Я стою перед будкой, по которой хлещет дождь. У меня вид безработного, выпущенного из тюрьмы. Этакий Жан Вальжан[39].
Охранник смотрит на меня сквозь стекло, по которому струится вода. Он не делает ни одного движения. Я встаю на цыпочки и стучу в стекло. Он даже не шелохнулся. Просто стоит. Да что ж это такое… Стучу снова. Он решается. Открывает дверь. Без единого слова. Я сразу не заметил, он приблизительно моего возраста. И моего роста. У него живот, ремень проходит под ним. У него усы, но, не считая этого, мы более-менее похожи. Более-менее. Дождь проник за ворот моего пиджака, промокшего насквозь. Он заливает мое лицо, мне приходится щуриться, чтобы разглядеть охранника, который, стоя на пороге открытой двери, продолжает разглядывать меня не шевелясь.
– Послушайте…
Дождь, мой вымокший костюм, то, как я стою перед ним с перевязанной рукой, сжимающей воротник без галстука, моя приниженность – все громогласно обличает во мне жалкого неудачника. Он наклоняет голову, я не знаю, что это должно означать.
Он охранник. Лет шестидесяти. Мы одного возраста.
Ален?
У меня осталось полчаса. Я не знаю, что еще могу сделать, чтобы спасти ситуацию. Единственное, что я знаю: так или иначе это связано с ним. Он – единственное живое существо между мной и жизнью.
Последнее.
Где ты?
– Послушайте… – повторяю я. – Я должен позвонить. Это очень срочно.
Я нашел. Батарейка вышла из строя. Мой мобильник сломался. Сквозь грохот дождевых струй о будку он меня не расслышал. Он подходит к двери. Немного высовывает голову наружу, чтобы наклониться ко мне. Несколько капель воды, упавших на шею, заставляют его подскочить. Он резко отступает и гневным движением подносит руку к затылку. Снова смотрит на меня:
– Убирайтесь вон, вы! И сейчас же!
Так он мне говорит.
А потом с силой захлопывает дверь. Ему не понравилось, что несколько капель воды попали ему на воротник рубашки. Это его взбесило.
Значит, никакой помощи, ни телефона, ни одного движения. Пусть страдает Николь, пусть я сдохну, пусть всех уволят с завода, пусть опустеет город, пусть хоть весь цивилизованный мир провалится в тартарары. А он закрыл дверь. Он наверняка относится к тем, кого увольнение не коснется.
Кончено. Через тридцать минут Фонтана подойдет к Николь, наставит на нее свой стальной взгляд. Я кругом проиграл. Я в двухстах километрах от нее. Она будет ужасно страдать.
Охранник делает вид, что вглядывается в даль сквозь стекло, залитое дождем, как капитан грузового судна. И во мне назревает уверенность: он олицетворяет все то, что я ненавижу, он воплощает мою ненависть.
Единственное осмысленное действие, которое мне остается, – убить его.
Я ослабляю воротник, перескакиваю две ступеньки, открываю дверь, этот тип отступает на шаг, я кидаюсь на него.
Это враг; если я убью его, то спасу нас.
Мой кулак врезается ему в морду в тот самый момент, когда образ сидящей, связанной Николь с широким скотчем, заклеивающим рот, проносится перед глазами. Кто-то держит ее за руку и сейчас выкрутит ей все пальцы, охранник падает навзничь и ударяется затылком о консоль, его кресло катится к двери. Фонтана смотрит Николь в лицо, говорит: «Что до вашего мужа, то, как вам известно, не стоит на него рассчитывать» – и разом выворачивает ей все пальцы, Николь заходится в крике. Крик животный, доисторический, какой издаю я, когда охраннику удается заехать мне коленом по яйцам. Николь и я, мы кричим вместе. Мы оба в поту. Мы вместе корчимся от боли. Мы умрем вместе, я это знал с самого начала. С самого начала. Умереть. Я отступил на три шага к двери, охранник поднялся, Николь теряет сознание. Ален? Где ты? – но Фонтана хлопает ее по щекам, говоря: «Придите в себя, займемся другой рукой», охранник бьет меня, не знаю уж чем, но это отбрасывает меня к двери, мой вес увлекает за собой кресло на колесиках, оно переворачивается и выталкивает меня из будки, я теряю равновесие. Скатываясь по ступенькам, падаю на спину, на залитый водою бетон, Николь даже не может взглянуть на свои руки – так она страдает, и я лечу под хлещущим дождем, ударяюсь головой, Николь так больно, что она даже не может кричать, горло не издает ни звука, у нее широко распахнуты глаза, она в беспамятстве от боли. Ален? Где ты? – моя голова отскакивает от бетона первый раз, я закрываю глаза, потом второй раз, все останавливается, я держусь за череп, ничего не чувствую, я тело без души, с самого начала я без души, моя рука касается глаз, я стараюсь понять, в какой позе находится мое тело, пытаюсь повернуться, но у меня не получается, я могу умереть здесь, запах выхлопных газов подкатывает к горлу, я с трудом открываю глаза, различаю хромированный конец выхлопной трубы, большие автомобильные шины, посеребренный обод, потом идеально начищенные ботинки, мужчина стоит рядом со мной, я протираю веки, поднимаю глаза, его силуэт нависает надо мной, у него широко расставлены ноги, он действительно очень высокий.
Худой.
Мне потребовалось две секунды, чтобы узнать его.
Поль Кузен.
Дождь льет как из ведра, стекает по ветровому стеклу, погружая окружающий мир в молочную дымку. День сереет и клонится к вечеру. Я думаю о демонстрантах на той стороне автострады: они готовятся к завтрашнему дню и наверняка поглядывают на небо. Такое ощущение, что оно налилось свинцом на несколько поколений вперед. Поль Кузен может быть спокоен: даже стихии на его стороне. Это как Божье веление.
Святой Кузен за рулем. Он не пользуется дворниками, но поглядывает своим суровым квакерским глазом на мой костюм, с которого на ковровый пол его машины стекают крупные капли. Я дрожу всем телом. Потому что я рядом с Николь. Николь рядом с Фонтана. А я здесь, заблудившийся и запутавшийся. Затылок в крови. Мне трудно дышать, наверняка трещины в ребрах. Николь права, я запарываю всё. Я снял пиджак и прижимаю скомканный рукав к макушке. Кузен не скрывает своего отвращения.
Он успокоил охранника.
Мы на заводском паркинге. Роскошная машина. Кузен положил обе руки на руль. Поза человека, который считает должным показать, что он терпелив, но в то же время ясно дает понять, что не следует злоупотреблять ситуацией. Я спрашиваю:
– Можете его выключить?
Этот кондиционер меня заморозит. Я весь окоченел. Весьма в духе Кузена: полярный холод. Я так и вижу, как он натирается снегом. Такова его преподобная ипостась Димсдейла[40]
Роскошная приборная панель, роскошная машина.
– Служебная тачка?
Кузен не дрогнул. Разумеется, служебная. Второй раз я вижу его так близко: у него совершенно поразительный по объему мозг. Просто жуть берет. Все это помогает мне сосредоточиться. Я сдерживаюсь, чтобы сразу не ввязаться в драку. Осталось всего двадцать минут. Святой поборник гиблых дел ухватил меня за волосы в последний момент, я не могу повести себя с ним так, как с охранником, и профукать свой последний шанс. Я собираюсь с силами. Сосредоточиваюсь на ужасе Николь.
Я не должен упустить этот последний миг.
Кузен выражает нетерпение.
– У меня и другие дела есть! – бросает он резким тоном.
Если бы это было на сто процентов правдой, мы бы не сидели здесь, в его машине на стоянке, под проливным дождем, в день, когда весь район восстал против социального плана, который он обязан реализовать при помощи сил порядка. Да, тут у него концы с концами не сходятся.
