шарканье ног, словно шла борьба. Потом кто-то взбежал на крышу, раздался глухой стук, словно кто-то упал на спину, а вслед за этим — шаги вниз по лестнице. В окно лодочного сарая мы увидели Макаку и Тамаё, без оглядки бегущих к дому. Макака поддерживал Тамаё. И тут же от стены лодочного сарая отделилась темная фигура. Это была… это была…
— Это была ваша матушка, да?
Киё закрыл лицо руками. Все, затаив дыхание, глядели на Мацуко, но она продолжала все так же неторопливо вертеть в руках свою длинную трубку, и лицо у нее было все то же — невозмутимо каменное. Зато в глазах Такэко горела жажда крови.
Киндаити повысил голос.
— Господин Киё, возьмите себя в руки. Это ведь самый важный момент. Ваша матушка поднялась на площадку, да?
Киё слабо кивнул.
— Кажется, Такэ уже начал спускаться, потому что голоса раздались на середине лестницы, потом они вернулись на крышу. И тут же послышался тихий стон и звук падения, а матушка, это мы видели, стремглав сбежала по лестнице. Мы с Сизумой затаились, ничего не понимая, и ждали, но Такэ так и не спустился, и вообще его не было слышно. Тогда мы потихоньку прокрались наверх и увидели…
Киё снова закрыл лицо руками. Кто упрекнет его за эту горькую, унизительную, нестерпимую боль — ведь тогда перед ним лежал мертвый Такэ, убитый его родной матерью. Можно ли представить себе зрелище более чудовищное? У всех в комнате сжались липкие от пота кулаки, и, что бы там, на крыше, тогда ни происходило, Киндаити был не в силах понуждать Киё к продолжению рассказа.
— Тогда вы с Сизумой совершили чудо перевоплощения, поменявшись местами, а для этого воспользовались маской и шарфом. Мне представляется, что это предложил именно Сизума.
Киё слабо кивнул.
— Да, роли поменялись. Прежде я упрекал Сизуму, а он был потрясен, подавлен и не знал, что делать. Потом наши роли поменялись. Сизума не был дурным человеком, но мою мать и теток он ненавидел. Он потребовал, чтобы я остался в стороне и уступил ему место Киё Инугами. Он сказал, что женится на Тамаё и унаследует состояние. «Если ты откажешься, — сказал он, — я расскажу в полиции, что твоя мать убийца».
Вот безвыходное положение! Если Киё попытается занять свое законное место, его мать обвинят в убийстве. А чтобы уберечь ее, ему придется отречься от своего имени, от своего положения и богатства и даже от возлюбленной в пользу другого человека, придется прожить всю жизнь прячась в тени. Кто и когда стоял перед таким мучительным выбором?
— И вы согласились на его условия?
Киё снова слабо кивнул.
— Да, согласился. Это единственное, что я мог сделать. Но тут Сизума вспомнил о скандале с отпечатком руки, что разразился в тот вечер. Матушка отказалась наотрез, это избавило его от необходимости сделать свой отпечаток, но теперь, после убийства, клан непременно настоит на своем, и самозванство его откроется. И тогда, решая эту задачу, он подумал о гуттаперчевой маске. Он приказал мне надеть ее и на один-единственный день стать Киё.
Какая причуда судьбы! Именно Мацуко надела гуттаперчевую маску на лже-Киё. И разве могла она предположить, как этой маской в конце концов воспользуются?
Киё вздохнул, словно всхлипнул.
— Я был готов согласиться на все. Я был как пьяный и покорился всему. Сизума ушел с площадки, нашел где-то самурайский меч и вернулся. Я ничего не понял и спросил у него, что он собирается делать, а он сказал: «Спасти твою старую даму. Чем жесточе преступление, тем меньше в нем заподозрят женщину».
Киё не мог заставить себя описать дальнейшее, и Киндаити не заставлял его. Худые плечи Кокин Миякава дрожали, она сидела и думала об ужасном поступке своего сына.
Глубоко вздохнув, Киё продолжал:
— Теперь я понимаю, что Сизума, наверное, сделал это не только ради спасения моей матери, но и во исполнение проклятия своей матери. Как бы то ни было, после того как он отрезал голову Такэ, мы обменялись одеждой, я надел эту жуткую гуттаперчевую маску. Сизума спросил у меня, где я остановился, я сказал ему о гостинице «Касивая» и о том, что я во избежание сплетен скрыл свое лицо. Он хлопнул в ладоши и рассмеялся. «Прекрасно, — сказал он. — Значит, на завтра ты останешься здесь и займешь мое место, а я пойду в гостиницу „Касивая“ и займу твое».
Киндаити обратился к инспектору Татибана.
— Инспектор, вы понимаете? То, что господин Киё прикрывал лицо шарфом, очень пригодилось. Пятнадцатого и шестнадцатого ноября была разыграна пьеса для двух актеров, они играли друг друга в этом доме и в гостинице. Закутанный по самые глаза Сизума мог не опасаться, что кто-нибудь в гостинице заметит ужасную рану на его лице.
И как же все это удивительно! Сколько совпадений, совпадений и случайностей! И все же связать их воедино и сплести из них такую интригу — для этого требуется необыкновенный ум. Таким умом обладал Сизума, который и выстроил всю эту чудовищную интригу.
— Переодевшись в мою одежду и закрыв лицо шарфом, Сизума спустился по лестнице и вывел из сарая лодку. Я опустил обезглавленное тело Такэ и меч с крыши в лодку, и Сизума поплыл через озеро. По его приказу я приставил голову Такэ хризантемовой кукле, а потом пробрался в комнату, которую он мне указал.
Киё совсем обессилел. Глаза остекленели, туловище покачивалось, и голос все чаще прерывался. Видя это, Киндаити продолжил за него:
— Вот что случилось ночью пятнадцатого. А на следующий день была проведена экспертиза отпечатков — и вот это застлало мои глаза туманом, буквально ослепив. Ведь нет иного, более надежного способа для подтверждения личности человека, чем отпечаток руки или пальцев, а поскольку мне и в голову не приходила возможность столь дерзкого розыгрыша, я попался в ловушку, поверив, что Киё с изуродованным лицом и есть Киё Инугами. Эта уверенность стала главной ошибкой в моих умозаключениях. Но вы, барышня Тамаё, вы-то знали об обмане, да?
Тамаё удивленно посмотрела на Киндаити.
— Когда результаты экспертизы были объявлены и мы выяснили, что Киё в маске действительно подлинный Киё Инугами, вы дважды что-то хотели сказать. Что вы хотели сказать?
— Вот оно что… — сказала Тамаё, побледнев. — Я… знала. Нет, не так. Не знала, а чувствовала. Всем своим существом ощущала, что человек, который прячет свое изуродованное лицо под этой маской, не Киё. Наверное, это можно назвать женским чутьем.
— Или чутьем любящей женщины?
Киндаити сказал это, а Тамаё негромко вскрикнула и
