видела перед собой что-то размытое. Пять? Три? Да какая разница. Перед глазами застыло лицо Росетти. Его пальцы на ее подбородке, запах дыма и эта его невыносимая торжествующая тишина. Он стоял там, в ее голове, такой же четкий, каким был у руин, пока все остальное превращалось в туман.
– Больно… – наконец призналась она, и по щеке, смывая слой серой пыли, прокатилась горячая слеза. – Слишком громко. Скажи ему… пусть выключит свет.
– Сейчас станет тише. – Врач приложил к ее плечу что-то холодное, а затем последовал резкий укол.
По венам потекла тяжелая вязкая дремота. Боль не исчезла, но хотя бы стала тупой, далекой, словно происходила с кем-то другим в соседней комнате. Гул в ушах начал превращаться в мягкий шелест дождя.
– Телефон… – пробормотала она, теряя сознание. – Сиена в безопасности…
– Все хорошо, – проговорил Нико, пока ее голова падала ему на плечо. – Мы позаботимся о тебе.
Мир окончательно погас, оставив после себя лишь запах гари и горький привкус проигрыша.
* * *
Кьяра пришла в себя от того, что тишина в комнате стала слишком тяжелой.
Первое, что она почувствовала, – это сухость. Язык будто прилип к гортани, а губы потрескались и горели. Она попыталась пошевелиться, и тут же все тело прошила острая пульсирующая боль. Спина отозвалась жжением, напомнив о том самом «подарке» Росетти, а ладони, туго забинтованные, заныли так, будто в них все еще сидели осколки стекла.
Она открыла глаза. Свет в спальне был приглушен, тяжелые шторы задернуты, но даже полумрак заставил ее зажмуриться от резкой боли в висках.
– Который час? – хрипло вытолкнула она из себя.
– Семь вечера. Ты проспала почти двадцать часов.
Нико сидел в кресле у окна, и казалось, будто он не вставал с него все это время: та же измятая рубашка, темные круги под глазами и тяжелый неподвижный взгляд. На столике рядом с ним стояли поднос с водой и нераспечатанная пачка таблеток.
Кьяра попыталась сесть, и комната тут же сделала крутой вираж. К горлу подкатила тошнота.
– Тише, не дергайся. – Нико оказался рядом мгновенно, придерживая ее за плечи. Его руки были холодными, и это принесло мимолетное облегчение ее горящей коже. – Врач сказал, что голова будет кружиться еще пару дней. Тебя здорово приложило.
Он помог ей опереться на себя и протянул стакан с водой. Кьяра пила жадно, мелкими глотками, чувствуя, как жизнь медленно возвращается в тело вместе с осознанием масштаба катастрофы.
– Что на улицах? – спросила она, когда стакан опустел.
По подбородку стекла капля воды. Руки были такими тяжелыми и неуклюжими в этих бинтах, что даже держать их прямо оказалось непосильной задачей. Нико помедлил, осторожно забирая у нее пустой стакан.
– Полиция тонет в обломках, адвокаты уже работают. – Он провел по ее подбородку кончиками пальцев и попытался улыбнуться. – Не думай об этом, город может подождать.
Ей вдруг стало так невыносимо, до тошноты жалко себя. Еще вчера она была хозяйкой этого города, вела тонкую игру с Блэйвудом, думала о маске для Венеции… а теперь лежала здесь – разбитая, пахнущая гарью, не способная даже самостоятельно умыться.
Ее нижняя губа дрогнула.
– Это несправедливо, – прошептала она. – Он просто пришел и… за минуту…
Нико пересел с кресла на край кровати и осторожно кончиками пальцев коснулся ее затылка, стараясь не задеть места ушибов.
Хотелось, чтобы время отмоталось назад, чтобы этот вечер в казино никогда не наступал.
Она бессильно уронила голову обратно на подушки. Шея затекла, виски пульсировали. Каждое слово забирало последние крупицы энергии. Ей было невыносимо обидно за свои разрушенные планы, за обгоревшую спину, за то, что теперь ее имя будут полоскать все таблоиды в связке с полицейским расследованием.
– Расскажи что-нибудь хорошее, – жалобно попросила Кьяра, перевернувшись на бок не без помощи Нико.
Он убрал волосы с ее лица и соскользнул вниз, чтобы сесть на пол рядом.
– Когда мне было двенадцать, дед забирал меня на все лето в Кастелламмаре. Там время течет иначе. Не так, как тут, где каждый камень пахнет выхлопными газами и духами туристов.
Он на мгновение замолчал, словно прислушиваясь к звукам из далекого прошлого.
– Там утро пахнет солью и жареным миндалем. Дед будил меня еще до рассвета, и мы выходили в море на его старой лодке. Вода была такая прозрачная, что казалось, будто судно висит в воздухе. Ты сидишь, смотришь вниз и видишь каждый камешек на дне, каждую рыбу… А солнце встает за горами, и мир из серого становится золотым.
Кьяра слушала, прикрыв глаза. В ее голове запах гари начал медленно отступать, вытесняемый воображаемым морским бризом.
– Там есть один пляж, – продолжал Нико. – Добраться до него можно только с воды. Скалы закрывают его от всего мира. Весь день там только шум прибоя и цикады в соснах, и дышится там так легко, как будто из твоих легких вытряхнули всю пыль и смог. Мы просто сидели на берегу, ели свежий хлеб с маслом и солью, и я верил, что мир – это только этот берег и море. И больше ничего не имеет значения. Ни деньги, ни власть, ни то, чью фамилию ты носишь.
– Надо съездить, – прошептала Кьяра, впервые за сутки открывая в голосе мечтательную хрупкость. – Когда все это закончится, давай просто уедем туда? Ты, я, Кейл, Сиена.
Нико едва заметно улыбнулся и коснулся ее забинтованной ладони, лежащей на краю матраса.
– Обязательно. Соберем всех, наймем самую быструю лодку и забудем дорогу назад.
Кьяра глубоко вдохнула. На мгновение ей показалось, что она действительно чувствует запахи миндаля и соли.
– Расскажи еще… – попросила она, засыпая под мерный успокаивающий ритм его воспоминаний о золотом сицилийском лете.
– Дед иногда выносил нам на террасу старый проигрыватель, который хрипел так, будто в нем застряла горсть проклятого песка. Мы сидели в сумерках, и все, что я видел, – это свет маяка вдалеке. Он мигал каждые десять секунд: один… два… семь… десять.
Он почувствовал, как пальцы Кьяры чуть расслабились под его рукой.
– И дикие апельсиновые деревья, о Лучия, если бы ты только могла представить. Если сорвать плод прямо с ветки, он такой холодный от ночной росы, что ломит зубы. Кожура толстая, маслянистая… Когда ее чистишь, весь двор наполняется этим запахом.
Кьяра что-то неразборчиво пробормотала во сне. Кажется, она улыбнулась – едва заметное движение уголков губ, которое стоило всех усилий врача.
– Еще… – еле слышно выдохнула она, уже окончательно проваливаясь в сон, где не было ни взрывов, ни Дамиано Росетти. Зато были море, и дикие апельсины, и нежный ветер в
