руки.
У меня всегда так — не знаю, куда деть руки. И куда деть себя. И куда деть всю эту неуклюжесть, которая выливается из меня, как вода из переполненной ванны.
Может, не пойду. Может, просто останусь дома, посмотрю сериал, притворюсь, что этого звонка не было.
Но щенок на фотографии смотрит на меня.
Ладно. Пойду.
Тетрадь первая. Первый день
6 октября
Я не знаю, с чего начать.
Нет, знаю. Начну с того, что я пришла. Опоздала на пятнадцать минут, потому что заблудилась, потому что гугл-карты повели меня какими-то дворами, где воняло помойкой и бездомный мужик пел песни Цоя хриплым голосом, и я думала — господи, куда я иду, зачем, это же безумие.
Но дошла.
Подвал старого дома. Лестница вниз, крутая, с обшарпанными ступеньками. Дверь с облупившейся краской и плакатом, на котором тот самый щенок с грустными глазами.
Толкнула дверь.
Пахло кофе. И собачьим кормом. И чем-то ещё — чем-то тёплым, чем-то живым, чему я не могу найти названия.
На стенах — плакаты. «Они не могут говорить, но могут чувствовать». «Одна жизнь — один шанс». Фотографии собак и кошек, до и после — тощие, больные, с потухшими глазами, и они же через месяц — пушистые, довольные, на коленях у улыбающихся людей.
Диван в углу, продавленный, покрытый чьей-то шерстью. Стол, заваленный папками. Старый компьютер с монитором толщиной в мою руку.
И он.
Он стоял посреди комнаты.
На руках у него был щенок — крошечный, грязный, дрожащий так сильно, что мне показалось, он сейчас рассыплется. Глаза огромные, мокрые, полные такого ужаса, какой бывает только у существ, которых мир предал слишком рано, слишком жестоко, слишком несправедливо.
Он говорил с ним.
Тихо, спокойно, голосом, от которого хотелось плакать: «Всё хорошо, маленький, всё уже хорошо, ты в безопасности, никто тебя больше не обидит, я обещаю, слышишь, я обещаю».
Щенок перестал дрожать. Прижался к его груди. Закрыл глаза.
Я стояла в дверях и не могла пошевелиться.
Высокий — выше меня на голову. Плечи широкие, но не показушные, просто широкие, как у человека, который много работает руками. Волосы тёмные, чуть вьющиеся, падали на лоб. Руки большие, с длинными пальцами — руки, которые могли бы сломать, но вместо этого держали дрожащего щенка так нежно, как держат что-то бесценное.
А потом он поднял глаза.
Карие. С золотыми искрами. С чем-то в глубине, чему я не могу найти названия — какой-то свет, какое-то тепло, какой-то ответ на вопрос, который я даже не знала, как задать.
— Новенькая? — спросил он.
— Да, — выдавила я, и голос мой прозвучал, как скрип несмазанной двери.
— Добро пожаловать в «Луч». — Улыбнулся. — Я Максим.
Максим.
Я повторяю это имя про себя уже третий час. Максим, Максим, Максим. Как молитва. Как заклинание. Как что-то очень важное, что нужно запомнить навсегда.
Боже, что со мной?
7 октября
Не могу перестать думать о вчерашнем.
На парах сидела и вместо конспекта рисовала в блокноте какую-то ерунду — собак, кошек, глаза. Карие глаза с золотыми искрами. Преподаватель по статистике вызвал к доске, спросил что-то про дисперсию, а я стояла и молчала, потому что в голове было только одно — его голос, его руки, его «добро пожаловать в „Луч"».
Однокурсница Лена спросила, всё ли в порядке. Я сказала — да. Она посмотрела странно, но не стала допытываться.
Хорошо, что не стала. Что бы я ей сказала? Что влюбилась? С первого взгляда? Как в дурацком фильме, как в книжке для подростков, как в чём-то, во что нормальные люди не верят?
Я сама не верю.
Но сердце колотится каждый раз, когда вспоминаю его улыбку.
8 октября
До вторника ещё целая вечность.
Пять дней. Сто двадцать часов. Семь тысяч двести минут. Я посчитала. Потом посчитала ещё раз. Потом поняла, что схожу с ума.
Это же ненормально. Это же какое-то сумасшествие. Я видела его один раз. Один раз! Он сказал мне три фразы: «Новенькая?», «Добро пожаловать в „Луч"» и «Я Максим». Всё! На этом наше общение закончилось, потому что потом пришли другие волонтёры, и мне объясняли, как заполнять заявки, и показывали, где что лежит, а он ушёл — отвозить того щенка в передержку — и больше не вернулся.
А я осталась. Сидела там до девяти вечера, разбирала бумаги, пила невкусный кофе из древней кофеварки и думала: пожалуйста, вернись. Пожалуйста.
Он не вернулся.
Но я всё равно приду во вторник. И в четверг. И вообще — буду приходить, пока меня не выгонят.
Это же ради животных. Да. Ради животных.
Кого я обманываю?
10 октября
Позвонила мама.
Спрашивала, как дела. На этот раз не соврала — сказала, что хорошо. И это была правда. Потому что впереди вторник. Потому что я снова увижу его.
Мама обрадовалась — сказала, голос у меня какой-то другой, какой-то живой. Спросила, не влюбилась ли я.
Соврала — сказала, что нет.
Но она, кажется, не поверила.
13 октября. Вторник.
Пришла за полчаса до начала.
Сидела на ступеньках перед дверью и ждала. На улице было холодно — октябрь, листья рыжие, ветер, — а я сидела в тонкой куртке и даже не замечала, что замёрзла. Думала о том, как буду выглядеть, что скажу, как себя вести.
Он пришёл без десяти шесть.
В той же куртке, что в прошлый раз. С рюкзаком на одном плече. Волосы растрёпаны ветром.
Увидел меня на ступеньках — и улыбнулся.
— Рано пришла, — сказал. — Замёрзла, наверное?
— Немного, — выдавила я.
— Пойдём внутрь, согреешься. Кофе, правда, ужасный, но зато горячий.
Он открыл дверь, и я вошла, и пахло так же — кофе, кормом, теплом, — и я подумала: вот оно. Вот моё место. Вот где я должна быть.
Весь вечер я сидела за столом и разбирала заявки, а он был рядом — отвечал на звонки, разговаривал с волонтёрами, объяснял новичкам, что делать. Иногда подходил ко мне — проверить, как справляюсь.
— Молодец, — сказал один раз. — Быстро разбираешься.
И я покраснела так, что уши загорелись.
Дура.
Но счастливая дура.
15 октября. Четверг.
Он запомнил моё имя.
— Майя, — сказал, когда я вошла. — Рад видеть.
Майя. Он сказал моё имя. Произнёс его — этими губами, этим голосом.
Я чуть не умерла прямо там, у входа.
Весь вечер ходила как в тумане. Делала что-то, отвечала кому-то, но в голове было только это — «Майя, рад видеть», «Майя, рад видеть», как заевшая пластинка.
Когда уходила, он сказал:
