никогда меня по-настоящему не любила.
— Филипп!
— Это не открытие, — покачал головой он. — Ты сейчас начнешь напоминать мне про лекарства, но… Я знаю давно. Случайно подслушал твой разговор с тетей Светой.
— Какой еще разговор?
— О том, что ты родила ребенка от человека, который казался тебе монстром, и боишься, что черты папаши передались отродью. Мне бы ты никогда такое не сказала, но с тетей Светой ты была честна.
Мама открыла рот, потом закрыла — без единого звука. Наверно, ей очень хотелось быстро ему возразить, но у нее ничего не получилось. Потому что такой разговор действительно был, да еще и недавно, она не могла забыть.
Фил не собирался упрекать ее этим. Разве можно любить кого-то против воли? Или заставить полюбить упреками? Да и потом, мама и так была достаточно наказана многолетним союзом с Боренькой. Пока у Фила все шло хорошо, он готов был проигнорировать это и идти дальше.
Теперь хорошо не было.
Мама на несколько секунд прикрыла глаза, сделала пару глубоких вдохов и выдохов, успокаиваясь. Когда она снова обратилась к Филу, ее голос звучал спокойней.
— Мы не говорили о твоем отце, потому что он не участвовал в твоей жизни. Да и я не знала, как к этому подступиться. Я никогда не скрывала, что Боренька — не твой отец. И я готова была ответить на твои вопросы, если бы ты спросил.
— Считай, что я спрашиваю сейчас.
— Твой отец не был ни плохим, ни хорошим человеком. Просто не моим. У нас и романа-то не было… Мы учились вместе, иногда бывали в общих компаниях. Он был потрясающе красивым… Ты очень на него похож. Я решила, что, если пересплю с ним, он станет моим парнем. Но роман у нас так и не случился. Он уехал учиться за границу и, насколько мне известно, в Россию не вернулся. Я родила тебя и никогда не жалела об этом.
Вот теперь она смутила Фила. Он прекрасно знал, что мама не умеет врать. Она и не врала — прямо сейчас. Так уверенно она сумела бы произнести только правду. Подвох заключался в том, что и тогда, рыдая вместе с тетей Светой над бокалом вина, она тоже говорила правду!
— Но как же… монстр… — только и сумел произнести Фил.
— Монстр — совершенно другой человек. Очень опасный и очень жестокий. Секс с твоим отцом — ты уже достаточно взрослый, чтобы знать, откуда берутся дети! — стал наивной ошибкой. Секс с монстром и уж тем более рождение от него ребенка — ошибкой страшной.
— Я не понимаю… Как одно соотносится с другим…
— Очень просто, Филипп: от монстра я родила не тебя.
Она наконец поняла, что наговорила лишнего. Мама никогда не умела справляться со сложными ситуациями, не получилось у нее и сейчас. Она торопливо встала, пробубнила что-то о том, что ему нужно отдохнуть, и вышла из комнаты.
Больше она в этот день не вернулась, а следующего Фил дожидаться не собирался. Он твердо решил, что умрет этой ночью.
Решение вроде как было спонтанное, необоснованное, но вместе с ним пришло чувство успокоения и уверенности, что это правильный выбор. Так лучше, всем… Ему — в первую очередь. Если о нем не думают другие, он будет ставить свои интересы выше всего!
Увы, доступные ему интересы стали ограниченными. Что его ждет, если он останется в живых? Убогое существование калеки. Насмешки со стороны Свирова и ему подобных. Презрение к самому себе. Постоянные мысли о том, чего он мог бы достичь, но уже никогда не достигнет. Он вырвал свою жизнь из пламени — а ее забрали у него из рук и изгадили.
Нет, этого он точно не допустит! Он, не так давно смеявшийся над Олей, теперь понимал ее. Он чувствовал: выхода нет… и причин оставаться тоже нет.
Он не надеялся, что его поймут, да и объяснять ничего не собирался. Хоть слово про это пророни — и все, конец истории, привяжут к кровати и не оставят без присмотра! Начнут болтать что-нибудь тошнотворно сладкое о том, что он умничка и обязательно со всем справится. Они сделают только хуже…
Он был спокойным в свой последний день. Смиренным даже — почему-то на ум пришло именно это слово. Врачи и медсестры его хвалили. Больше к нему никто не заходил.
Часов в десять этаж затих, но Фил знал, что так будет, не первый раз уже. Он только этого и ждал… Момента тишины. Навещающих друзей и родственников уже не пускают. Пациенты рано засыпают от скуки. Дежурные врачи и медсестры закрываются в одной комнате. Никто не вспомнит о нем до утра… Точнее, вспомнят, когда найдут, но ему будет все равно. Он на пятом этаже… должно хватить.
Он понимал, что будет трудно. Он ведь толком не двигался с тех пор, как его привезли сюда — а прошло уже несколько недель! Фил даже не заметил, когда стал таким слабым. Он снова тянул свой вес на руках, совсем как тогда, в день пожара… Просто теперь тянуть стало легче. В этом чувствуется определенная ирония.
Он придвинул к подоконнику стул, стараясь не шуметь. Ножки все-таки скрипнули по полу, и Фил замер, прислушиваясь. Отреагируют врачи или нет? Нет, похоже, они ничего не услышали, можно продолжать.
Это даже хорошо, что трудно. Все его силы уходят на то, чтобы добраться до окна, сомневаться и размышлять о том, что он творит, некогда. Нужно торопиться, нужно успеть, потом все станет неважным… Раньше это его пугало, теперь сулило покой.
Он все-таки смог. Фил задыхался, его кожу покрывал пот, его ноги болели так отчаянно, дико… Полностью, даже та часть, которой уже не было. Но он сумел добраться до окна, осталось совсем чуть-чуть!
Он повернул ручку — а ручка не повернулась.
— Умом ты никогда не отличался, приятно видеть, что это не изменилось, — донеслось у него из-за спины. — Больничные окна на замке. Открыть их просто так не может никто.
Он знал, чей это голос, прекрасно знал. Но присутствие этого человека в его палате ночью было настолько невероятным, что Филу нужно было убедиться, не мерещится ли ему. Он резко повернулся, и это, конечно же, оказалось дурацкой идеей. Его искалеченное тело, еще такое непривычное, мучительно слабое, рухнуло с подоконника на пол.
Фил замер — сначала от боли, она накрыла его новой волной, настолько сильная, что не вдохнуть. Потом уже от страха… Сейчас явятся врачи, начнется скандал, и его последняя надежда сбежать
