в центр? Вообще не помню, чтобы она хоть раз ходила играть к озеру. Что ее туда привело?
Женщина опустилась на дышащий на ладан стул. Безутешная в своем горе, она находилась в доме одна, и Лейвюр задался вопросом, где был ее муж и кто еще мог бы подставить ей плечо в этот скорбный час. Было заметно, что она пытается поддерживать в этом бараке хоть какую-то видимость человеческого жилья: на окнах висели занавески, а на ледяном полу были расстелены половики. С потолка, испещренного пятнами плесени, свешивались две лампочки в абажурах.
— Мне тебя даже нечем угостить.
— Ничего не нужно, спасибо.
— Я стала беспокоиться, когда наступил вечер, а дочка так и не вернулась, — продолжила женщина. — Днем еще куда ни шло — дети здесь играют на улице, пока не начинает темнеть, и волноваться, в общем-то, не о чем — особенно летом. Ребята у нас хорошие. Однако было совсем не похоже на Нанну гулять допоздна, даже не предупредив меня. Вот я и вышла ее поискать, но нигде не нашла. А потом я краем уха услышала, что на Тьёднине случилось какое-то происшествие, но что там конкретно происходило, никто из местных не знал. У меня закралась мысль, что, вероятно, это с Нанной что-нибудь неладное, и я тут же позвонила в полицию. Оказалось, что полиция уже в курсе того, что я разыскиваю дочь, поскольку тот, с кем я говорила по телефону, спросил действительно ли Нанна пропала. А следующее, что мне сообщают, это что моя девочка уже в морге Национальной клиники.
Женщина горько разрыдалась, а Лейвюру не оставалось ничего иного, кроме как в смущении переминаться с ноги на ногу у входной двери, — как реагировать на эмоции несчастной женщины, он даже не представлял. Больше всего ему хотелось поскорее покинуть это унылое место.
— Она ведь у меня была такая дюймовочка, — снова заговорила мать Нанны. — Тоненькая, как тростинка. Я родила ее недоношенной. Ела она, как птичка. Да и потчевать мне ее было особо нечем, до тех пор пока я не устроилась работать в клинику, — вот оттуда я уже стала приносить кое-какой провиант.
Лейвюр опять не нашелся с ответом. Он молча глядел на ту самую куклу, которую заметил под мостом накануне. Теперь она лежала на столе, у которого сидела женщина. В следующий момент она взяла куклу в руки, расправила ей платье и погладила по спутанным волосам.
— Мне сказали, что озеро в том месте не так и глубоко. А вот для моей девочки оно оказалось даже слишком глубоким. Для своего возраста она была совсем крохотной. Нанне уже двенадцать лет исполнилось, а она все никак не хотела расставаться с этой поломанной куклой. Просто удивительно. Не брошу ее, говорит, и все тут…
Несколько мгновений Лейвюр сидел неподвижно, а потом выкопал из завалов на своем письменном столе курительную трубку и принялся набивать ее табаком из лежавшей тут же пачки.
— Это был один из самых тяжелых моментов, что мне пришлось пережить, — проговорил он. — Вся эта атмосфера безнадежности и убитая горем женщина… Она ломала голову над тем, что могло произойти с ее дочерью, и не находила ответа. У нее не было никаких предположений насчет того, почему жизнь ее ребенка оборвалась столь трагично.
— А потом вы с ней еще встречались? — спросил Конрауд.
— Нет, не встречались. Я ее больше ни разу не видел. Вероятно, ее уже нет в живых?
Конрауд кивнул.
— После трагедии она уехала из города, — объяснил он. — В свой родной Кеблавик. Насколько я знаю, с тех пор она жила одна и скончалась уже довольно давно.
— А что говорит эта ваша знакомая-экстрасенс? — поинтересовался Лейвюр, и по его тону было понятно, что он думает о таких, как Эйглоу, — для него они являлись обычными шарлатанами. — Девочка ей все не дает покоя?
— Да нет, — ответил Конрауд. — По ее словам, девочке нехорошо: вокруг нее какая-то скверна. Для меня, как я вам и говорил, все эти измышления из области фантастики — темный лес.
— Девочке нехорошо, — протянул вслед за ним Лейвюр, даже не пытаясь скрыть пренебрежения. — Ну а как ей еще может быть? Вот такие они все и есть, эти медиумы. Ничего кроме банальностей от них не услышишь.
— Не знаю, не знаю, — покачал головой Конрауд. — Моя знакомая — человек очень честный.
— Ну безусловно, честнее не бывает. Никаких сомнений, — саркастически заметил Лейвюр.
— А еще вам что-нибудь запомнилось о вашем посещении Скоулавёрдюхольта?
— Да вроде нет. Единственное… мне показалось, что когда мать Нанны говорила о том, что девочка мала для своего возраста, она имела в виду и ее когнитивное развитие.
— Вот как?
— Да, такое у меня сложилось впечатление.
— Действительно, для двенадцатилетнего ребенка она слишком уж была привязана к своей кукле.
— Вот именно.
Конрауд молчал, не будучи уверенным, как продолжать этот разговор. Ему хотелось спросить еще кое о чем, но он почему-то не решался. В спиритических сеансах он никогда не участвовал, в призраков не верил и воспринимал истории о привидениях лишь в качестве фольклорного жанра — плода воображения людей, что обитали в незапамятные времена на хуторах. Ну разве есть место таким россказням в современном мире научно-технического прогресса? И под каким еще углом он должен рассматривать подобные вещи, если не с точки зрения полицейского, который обладает трезвым рассудком, руководствуется исключительно фактами и ко всему относится скептически, пока не убедится в обратном на собственном опыте? Именно поэтому ему и было так нелегко сформировать свой следующий вопрос.
И все же, после долгих колебаний, он наконец произнес:
— А вы не знаете, какая участь постигла в конце концов ту куклу?
16
Сиротливого вида сарай на Ватнслейсюстрёнде[43]располагался так близко к морю, что было слышно, как волны разбиваются о прибрежные скалы. На полу сарая лежал полностью обездвиженный молодой человек — он был накрепко примотан скотчем к валявшемуся на боку раскуроченному стулу. Его голова была вся в крови, лицо превратилось в один сплошной синяк, а три пальца на руке были сломаны. Все это, наряду с другими увечьями, ясно свидетельствовало о том, каким жестоким пыткам его подвергли. Запах керосина, которым его облили в области паха, смешивался с соленым ароматом морской воды, а его стенания потонули в какофонии криков кружащих над сараем птиц и в шуме волн, что накатывали на покрытый лавой берег и рассыпались на миллионы брызг, ударяясь об утесы.
У молодого человека открывался только один глаз, второй заплыл настолько, что, казалось, будто он
