по краю шла скромная синяя кайма, местами стершаяся до белесых пятен. От чашки вился тонкий, соблазнительный пар, обещая ту самую крепость, ради которой стоило терпеть весь аскетизм этого места.
Грохот посуды в этой тишине показался до неприличия громким, как выстрел в оперном театре. Морозов лишь кивнул, не глядя на бармена, поднялся и направился к стойке, его движения были немного скованными, вымученными. Я же осталась сидеть, сжимая в похолодевших пальцах свою давно пустую чашку. Она остыла, как и мой энтузиазм за последние месяцы, но теперь внутри, в самой глубине, странно заныло и засвербело сладкое и тревожное предвкушение. Призрак дела. Настоящего дела.
Вернувшись с дымящейся чашкой, Морозов сделал осторожный глоток и непроизвольно поморщился.
— Крепкий, — констатировал он, и в его голосе прозвучало не столько неодобрение, сколько уважение к этой неприкрытой, грубой силе напитка.
— На то он и кофе в турке, — пожала я плечами, чувствуя, как возвращается мой привычный защитный сарказм. — Чтобы будил мысли, а не усыплял, как те безликие миксы в сетевых кофейнях. Здесь нет кофеечка со вкусом единорога.
Он снова отпил, на сей раз с большей готовностью, словно приняв вызов.
— У вас здесь курить нельзя? — внезапно спросил он, больше глядя в окно, на темнеющую гладь Волги, чем на меня.
— В общественных местах — категорически нет, — ответила я, наслаждаясь моментом. — Закон такой, цивилизация, знаете ли. Мешает гражданам наслаждаться тонким ароматом кофе и… пластиковых стен.
— Жаль, — он тихо вздохнул, и в этом вздохе слышалась целая история усталости. — Иногда только сигарета и помогает собрать разбегающиеся мысли в кучу. Как гвоздем прибить.
— Сомнительная сборка получается, — парировала я, вращая свою пустую чашку. — Дымом проблему не затуманишь, она никуда не денется. Только одежда пропитается запахом.
— Но иногда паузу создать можно. — Его тон был спокойным, и в нем, как вода в глубине колодца, плескалась печаль. — Чтобы остыть. Чтобы не наделать глупостей сгоряча. Пауза — это тоже действие.
— Глупости, как правило, делаются и без табака, — заметила я, но уже без прежней ехидцы, признавая, пусть и про себя, его правоту.
Через пару минут мы стояли на улице, у входа в кофейню, под нависающим серым небом. Мартовский ветер с Волги стал ощутимо холоднее, он забирался под одежду и кусал за щеки, предвещая скорые, по-настоящему зимние сумерки. Морозов достал пачку, распаковал, а смятую прозрачную пленку засунул в карман и закурил с видом человека, которому эта сигарета нужна как глоток воздуха. Следом за нами, нарушая свой вечный пост за стойкой, вышел и Артем. Он не присоединился к нам, а прислонился к косяку двери, словно древний, молчаливый страж этого заведения, непоколебимый и надежный, как скала, о которую десятилетиями разбиваются все городские волнения и тревоги. Он не смотрел на нас, а просто стоял, наблюдая за улицей, и его массивное, бесстрастное присутствие почему-то действовало умиротворяюще, создавая невидимый барьер между нашим растущим напряжением и остальным миром. Артем достал из-за уха сигарету. Она была у него там всегда, словно уникальная анатомическая особенность его черепушки. За все годы, что я хожу в «Ромашку», я ни разу не видела его ушей без сигареты — в их первозданном, задуманном природой виде.
— Итак, о вашей проблеме, — наконец вернулась я к сути, почувствовав легкое нетерпение. Между его уверенным, увесистым предложением о работе и этой моей репликой проскользнула целая вечность — минут пять томительного молчания и пара бессмысленных фраз о кофе и табаке. Пора было заканчивать с прелюдиями.
Морозов сделал последнюю затяжку и раздавил окурок о бетонный бордюр точным, почти автоматическим движением.
— Я не доверяю своему партнеру. Николаю Гринёву. Он курирует все строительство и логистику.
— Конкретнее, — потребовала я, настраиваясь на частоту его мыслей. — Без воды.
— Финансовые потери, которые он не может внятно объяснить, — начал он, перечисляя по пунктам, словно зачитывая обвинительный акт. — Не миллионы, но суммы накопительные, постоянные. Расхождения в отчетах по стройматериалам. Кадровые перестановки — под надуманными предлогами увольняются толковые, проверенные специалисты, а на их место приходят его личные протеже, часто с сомнительной квалификацией. Утечка коммерческой тайны — конкуренты узнают о наших ключевых решениях и закупках раньше, чем их успевают реализовать на местах. И наконец, откровенный саботаж — мои прямые распоряжения либо игнорируются, либо выполняются с точностью до наоборот, что приводит к простоям и дополнительным затратам.
Я кивнула, мысленно составляя список и связывая его в логические цепочки. Картина вырисовывалась неприятная, но пока что довольно типовая для бизнес-конфликтов.
— Мотивы? Что он хочет? Просто набить карман погуще?
— Полный контроль над бизнесом, — без колебаний ответил Морозов, и его голос стал жестче. — «Факел» — это не только футбол и будущая детская школа. Это земля, недвижимость, растущий бренд, муниципальное финансирование. Он хочет отжать проект целиком, вытеснив меня. Делает это тонко, исподтишка.
— Полиция? — спросила я, хотя уже знала ответ, но должна была услышать это из его уст.
— Нет, — он резко покачал головой. — Любое официальное заявление, даже самый осторожный запрос, — и он сразу узнает, что его деятельность находится под пристальным наблюдением. Он уйдет в тень, прикроет все следы, а меня выставит параноиком, который кидается на своего же партнера. Мне нужны доказательства. Тихие, железные и неоспоримые. Чтобы предъявить ультиматум ему или совету директоров, если понадобится.
Сумерки сгущались стремительно, окрашивая небо в свинцово-синие тона. Ветер с Волги, ничуть не ослабевая, стал по-настоящему зимним, пронизывающим. Морозов, не говоря ни слова, почти машинально достал вторую сигарету, и я не стала его останавливать. Он закурил, и в резком, оранжевом свете уличного фонаря его лицо казалось вырезанным из серого, промерзшего камня. Холодный влажный воздух обжигал щеки, и в этой тревожной атмосфере его подозрения звучали все более убедительно и зловеще.
Я задала еще несколько уточняющих вопросов, выясняя детали о контрагентах, о методах работы Гринева, о его связях. Из сдержанных, но точных ответов Морозова медленно складывалась картина методичного, почти изощренного подрыва. Гринев действовал не как жадный воришка, а как тактик. Он не просто воровал — он системно уничтожал репутацию и авторитет Морозова внутри проекта, создавая у инвесторов и сотрудников видимость его некомпетентности и нерешительности. Он ставил под удар сам «Факел», лишь бы вынудить Алексея уйти, сломленным и обесчещенным.
— Он играет не на краткосрочную прибыль, а на долгосрочную власть, — тихо, подводя итог, произнесла я, и Морозов лишь молча кивнул, выпуская медленную струйку дыма в темнеющее, холодное небо. Его молчание было красноречивее любых слов.
Вскоре мы, продрогшие, вернулись в спасительное тепло кофейни. Артем был уже внутри и как ни в чем
