лёгкое беспокойство.
– Артур, я услышала весьма оживлённые голоса… О, у нас гость?
– Джин, дорогая, – повернулся к ней Дойл, и его лицо смягчилось. – Этот молодой человек только что устроил мне диспут на тему зоологии в детективной литературе. Очень познавательно.
– Кстати, юноша, хорошие писатели выкладывают в своих книгах гораздо меньше, чем знают сами. А вот плохие писатели пытаются сделать всё наоборот! А теперь пора для пятичасового чая. Самое время прекратить словесную баталию и перейти к мирным переговорам за чашкой «Ассам».
И пока леди Джин с лёгкой улыбкой удалилась, чтобы распорядиться о чае, Фердинанд стоял, чувствуя себя абсолютно сражённым. Его разоблачительный пыл угас, сменившись жгучим любопытством. Какая реальная история стояла за «Пёстрой лентой»? И каким образом рассказ про карамболь, бильярд и сам этот удивительный пожилой писатель были связаны с его тревожным предчувствием невероятных событий в размеренной жизни Пирса-младшего?
Глава 4. «Пятичасовой чай» и призраки прошлого
Комната, в которую их пригласила леди Джин, дышала уютом, радикально отличавшимся от строгого и забитого книгами до потолка кабинета-бильярдной. Здесь были мягкие диваны, кружевные салфетки на полированных столиках и вид на ухоженный сад, где розы «во фрунт» вели себя с достоинством отставных полковников. А в воздухе гостиной уже витал аромат свежезаваренного чая – густого, терпкого, того самого, что англичане называют «кровью империи».
– Садитесь, молодой человек, – жестом указала леди Джин на кресло. – Артур, не заставляй гостя стоять, словно просителя. Ты же не епископ на аудиенции.
Конан Дойл с гримасой, в которой читалось и привычное подчинение, и лёгкое раздражение, опустился в кресло напротив.
– Джин всегда следит, чтобы мои литературные баталии не перерастали в битвы при голодных бунтах, – проворчал он, но в его глазах светилась признательность. – Пять часов. Единственный промежуток в сутках, когда время остановлено актом Парламента и всё цивилизованное человечество обязано заниматься одним и тем же. Иногда мне кажется, что если бы в этот час на Англию напали, захватчикам пришлось бы ждать, пока мы допьём чай.
Леди Джин, тем временем, разливала горячий напиток по тонким фарфоровым чашкам с таким изяществом, что этот процесс можно было бы счесть особым видом искусства.
– Молоко? Сахар? – спросила она Фердинанда, и её спокойный голос действовал умиротворяюще.
– Молоко, пожалуйста. Два куска сахара, – машинально пробормотал он, по-прежнему чувствуя себя не в своей тарелке.
– Прекрасный выбор, – одобрила леди Джин. – Сахар придаёт сил для новых свершений. Например, для критики литературных классиков. – Она сказала это без малейшего упрёка, скорее с доброй иронией.
Фердинанд покраснел.
– Я не критиковал, я просто… констатировал факт.
– Факты – это прекрасно, – вступил Дойл, беря свою чашку. – Но мир состоит не только из них. Есть ещё правда, которая часто бывает куда интереснее. Вы сказали, что изучаете зоологию? В Оксфорде?
– В Лондонском университете, сэр, – поправил Фердинанд.
– Ага. И где вы живёте, мистер Пирс? Если, конечно, это не государственная тайна.
Фердинанд, польщённый внезапным интересом, принялся рассказывать о своём дуплексе в Вестминстере, о родителях, уехавших в Брайтон, и даже, сам не зная зачем, о своих тщетных попытках зазвать Джулию в гости. Леди Джин слушала с участливой улыбкой.
– Ах, молодость! – воскликнула она. – Когда самые страшные драмы разворачиваются только вокруг пустой чашки чая в собственной гостиной. Это вам не наши заботы и не мой муж с мрачностью его детективов.
– Да, уж, – хмыкнул Дойл. – Но мои убийства, по крайней мере, разрешаются к концу детектива. А сердечные дела… – он многозначительно вздохнул.
Затем разговор зашёл о книгах. Фердинанд, осмелев, признался, что зачитывается не только Холмсом, но и «Троими в лодке» Джерома.
– Вот! – оживился Дойл. – Вот где подлинный юмор! Не этот вычурный парадоксальный блеск, а настоящее, здоровое веселье, основанное на вечных несчастьях человечества. Я как-то раз пробовал написать нечто юмористическое… получилось, на мой взгляд, примерно как сыграть на скрипке, держа её за гриф локтем. Джером – мастер. Он понимает, что жизнь по своей сути – это комедия, но комедия, в которой нам отведены роли несчастных, но очень старательных статистов.
– А Марк Твен? – осмелился спросить Фердинанд.
– О! – глаза Дойла вспыхнули. – Твен – это уникум. Он может описать самую нелепую ситуацию с таким непоколебимым достоинством, что ты начинаешь верить: да, так оно и было, и иначе быть не могло. Его герои попадают в переделки с грацией падающего кирпича, но сохраняют при этом философское спокойствие истинных джентльменов. Великий человек!
Леди Джин, видя, что беседа зашла в благоприятное русло, мягко вернула её к исходной точке.
– Вы упомянули, мистер Пирс, что живёте в Вестминстере. В каком именно месте? У нас там когда-то жили знакомые.
Фердинанд назвал улицу.
– Сеймур-стрит, да, знаю, – кивнул Дойл. – Симпатичные домики. А кто ваши соседи? Не те ли Паркеры, у которых маленькая пекарня с лавкой на углу?
Фердинанд чуть не поперхнулся чаем.
– Вы… вы знаете Паркеров?
– Старшее поколение, – уточнил Дойл, и его лицо снова стало сосредоточенным. – Джинджер и Миранда. А до них… был Герман Паркер. Отец вашего пекаря. Я ничего не путаю, юноша?
Сердце Фердинанда заколотилось. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
– Бывают же такие совпадения, юноша! Герман Паркер… – Конан Дойл отставил чашку и уставился в пространство перед собой, словно вызывая из небытия призраков. – Да, я отлично помню его. Я решил познакомиться с ним, прочитав раздел криминальной хроники в прессе. И в те времена Паркер служил дворецким в том поместье, о котором я писал в «Пестрой ленте». Конечно, в рассказе я изменил названия, имена… Но он там был. Человек уже тогда в солидном возрасте с… как бы это точнее… со слишком блестящими глазами для слуги. И с нервными руками. Они всегда что-то теребили – край фрака, платок, пуговицу. Как будто он постоянно что-то проверял, искал, боялся упустить.
Фердинанд слушал, как заворожённый.
– А что… что с ним стало?
– Умер от старости, скорее всего. Лет двадцать назад, полагаю. Но дело не в нём, – Дойл посмотрел на Фердинанда прямо. – Дело в том, что преступления в том поместье, лёгшие в основу «Пёстрой ленты», так и остались официально нераскрытыми. Были подозреваемые, были слухи… но улик не хватило. А ведь после скоропостижной кончины владельца поместья, нелюдимого лорда бесследно исчезла его коллекция древнеегипетских украшений. Вещицы великой денежной стоимости и огромной исторической значимости.
В комнате повисло молчание. Фердинанд чувствовал, как по его спине бегут мурашки. Всё сходилось. Тайна. Убийства. Пропажа
