реплику, будто поставит точку.
Клим Пантелеевич предстал перед окружающими в безукоризненном чёрном фраке: ровные лацканы, белоснежная сорочка, крахмальный воротничок, галстук-бабочка. Всё сидело на нём так, будто он родился в этом костюме. Профессор Ленц тоже облачился во фрак, но несколько старомодного покроя.
Княгиня Екатерина Михайловна Юрьевская лично встречала гостей. Ей исполнилось сорок восемь, и возраст уже проступал в чертах: на лбу обозначилась морщина усталости, нос казался длинноватым, а в уголках тонких, словно сжатых губ, легли складки. Зато манера держаться выдавала прежнюю близость ко двору.
Альберт Карлович подвёл гостей к хозяйке вечера и почтительно поклонился.
— Ваша светлость, позвольте представить вам мадам Аделин Морель, — произнёс он по-русски, — и господина Ардашева, Клима Пантелеевича, из Петербурга.
Княгиня приветливо кивнула:
— Очень рада. Петербург далеко, но сегодня кажется, будто весь его высший свет переехал в Ниццу, правда, в неполном составе.
Ардашев поклонился и, воспользовавшись случаем, спросил:
— Ваша светлость, позвольте узнать: кто этот музыкант? Он играет превосходно.
Княгиня бросила равнодушный взгляд в сторону рояля и пожала плечами:
— Право, не знаю. Этим занимается мой управляющий. Музыканты меняются здесь часто. Нынешнего нашли в последний момент — предыдущий просто исчез. Вероятно, у него затянулся этот день… как его… Святой понедельник, или, как говорят местные французы, La Saint-Lundi. — Она сделала паузу, и её лицо на мгновение омрачилось. — К тому же тем пианистом, что выступал у нас раньше, очень интересовалась полиция. Представляете, какой ужас? Они считают, что он имеет отношение к убийству баронессы фон Штайнер. Но я в это не верю. Разве возможно, чтобы музыкант был способен на злодейство?
К ней подошли новые гости, и княгиня, извинившись, приблизилась к другой группе приглашённых. Ардашев с профессором и дамами остались стоять неподалёку от входа на террасу.
Вдруг Вероника застыла, словно увидела привидение. Её взгляд приковала пара, только что раскланявшаяся перед хозяйкой вечера.
Молодой человек лет двадцати пяти — высокий, статный, с безупречно правильными чертами лица. Тонкие усики лихо закручены кверху, отчего он смахивал на героя-любовника. Весь облик — от напомаженных волос до лакированных штиблет — свидетельствовал о самолюбовании. Под руку он вёл даму, составлявшую с ним разительный контраст. Она уже разменяла пятый десяток. Грузная женщина с одутловатым, непривлекательным лицом и двойным подбородком тщетно пыталась скрыть его высоким кружевным воротником. Зато драгоценностей на ней сверкало столько, что их блеск слепил глаза. Колье, серьги, браслеты — всё говорило о невероятном богатстве и дурном вкусе.
Отойдя от княгини, молодой красавец склонился к спутнице и, прошептав что-то ей на ухо, незаметно, но интимно коснулся её мочки губами. Дама зарделась и прикрыла глаза от удовольствия, словно кошка, которую почесали за ушком.
— Вот он, — прошептала Вероника, кивнув в сторону пары, и схватила Ардашева за рукав. — Я вспомнила! Именно он гулял с баронессой фон Штайнер в сквере Карно в день её убийства! Я спутала его с тапёром. Но они очень похожи!
Ардашев нахмурился, вглядываясь в лицо молодого человека, но тут произошло неожиданное.
Аделин Морель, до этого спокойно обмахивавшаяся веером, вдруг побледнела, а затем её лицо залила краска гнева.
— Господи! Жан… Подлец! — чуть слышно произнесла она и быстрым шагом направилась к парочке.
— Ну что, в Париже всех обобрал, теперь в Ниццу подался? — громко, на весь зал, произнесла Аделин, преграждая путь молодому человеку.
Красавец вздрогнул и обернулся. Увидев Морель, он переменился в лице — его самоуверенная улыбка сползла, сменившись выражением испуга и растерянности.
— Аделин? — пролепетал он. — Ma chère[19], какая встреча…
— Не смей называть меня ma chère! — рявкнула Морель, её голос звенел от ярости, привлекая внимание гостей. — Ты воспользовался моей добротой! Я оплатила твои карточные долги в пятьдесят тысяч франков, спасла тебя от тюрьмы, а ты? Ты бросил меня, прихватив мой чек на десять тысяч, который тут же и обналичил! Вор!
Вокруг начал собираться народ. Разговоры стихли, музыка смолкла. Все с жадным интересом наблюдали за разворачивающейся драмой.
Жан попытался сохранить лицо, нервно оглядываясь по сторонам.
— Тише, Аделин, прошу тебя… Ты всё неправильно поняла…
Но остановить разгневанную женщину уже ничто не могло. Француженка перевела пылающий взгляд на его «любовь» — та раскрыла рот и выпучила от удивления глаза.
— А вы, мадам, — резко обратилась к ней Морель, — бегите от него! Этот альфонс и вас оберёт до нитки. Вы — следующая жертва. Неужели вы верите, что этот жиголо вас любит? Посмотрите на него и на себя! Обычный приспособленец и лентяй: живёт на широкую ногу за счёт состоятельных женщин!
Спутница красавца побагровела, губы её затряслись. Унижение, брошенное в лицо при всём обществе, оказалось невыносимым. Она вдруг громко, по-бабьи, всхлипнула, закрыла лицо руками и, рыдая, понеслась к выходу.
Жан, бросив на Аделин взор полный ненависти, поспешил следом за своим «кошельком», смешно семеня ногами и что-то бормоча на ходу.
Аделин осталась стоять посреди зала, тяжело дыша. Грудь её вздымалась, веер в руке сломался. Осознав, что на неё смотрят десятки глаз, она смутилась.
— Прошу прощения, — пробормотала она, обращаясь в пустоту, и, подхватив юбки, тоже покинула журфикс, едва сдерживая слёзы.
Профессор Ленц, выглядевший совершенно подавленным, подошёл к княгине Юрьевской, наблюдавшей за сценой с непроницаемым видом.
— Ваша светлость, — начал он, запинаясь, — прошу простить мою спутницу за эту выходку… это позор…
Но княгиня холодно улыбнулась и спокойно сказала:
— Не стоит извиняться, профессор. Мне доводилось видеть подобное не только в Ницце, но и при дворе. Такова жизнь. Страсти человеческие везде одинаковы.
Альберт Карлович, всё ещё расстроенный, поклонился.
— И всё же, ваша светлость, мы, пожалуй, с Вероникой откланяемся. Вечер безнадёжно испорчен.
— Я тоже не останусь, — тихо сказал Ленцу подошедший Ардашев. — Позвольте проводить вас.
Они покинули виллу, и шум залы смолк за спиной — как уносятся сигарный дым и чужие разговоры, стоит только выйти в ночь.
Дипломат нанял трёхместную коляску. Аделин Морель нигде не было видно, и обратно ехали молча. Профессор остановил экипаж на набережной Променад-дез-Англе.
Сидя под пальмами и любуясь луной, отражавшейся в тёмном море, они молчали, каждый думал о своём. Ровный шум морского прибоя окончательно заглушил в памяти изнеженную салонную музыку.
Профессор скучал на соседней скамье и время от времени тяжко вздыхал.
Клим накрыл ладонью руку Вероники, и она не убрала её, а теснее прижалась к нему плечом. Ардашев смотрел в темноту залива Ангелов и думал о двух вещах сразу: о словах Вероники — «именно он» — и о том, как легко здесь, среди света, духов и бриллиантов, рождается ненависть, способная довести людей до
