– За что же вы продаетесь в таком случае? – шутливо уточнил он.
Вопрос был беспардонным, но, возможно, справедливым, учитывая, что я не выставила сыщика, а одевалась при нем. Я тяжело вздохнула и уперла руки в бока.
– Нельсон. Послушайте. Я человек свободных нравов, наш век не отягощен моралью, но неужели вам надо читать лекции о…
Я осеклась. Он протянул руки и начал застегивать пуговицы на моей рубашке – проворно для мужчины. Отстранившись и обозрев результат, сыщик самодовольно хмыкнул и принялся за жилет.
– За такие удовольствия, думаю, здесь тоже платят. Но мы опаздываем, а Артур не любит ждать. Так что приходится идти на жертвы и рисковать.
– Нельсон! – Я попятилась, несколько обескураженная. – Вы с ума сошли? Я все понимаю, но…
– Но вы еще меня не убили, – пожал он плечами. – Это внушает надежду, что Независимые умеют ценить свое и чужое время.
Я стукнула его по пальцам, застегнула последнюю пуговицу на жилете и махнула рукой.
– Ладно, идемте.
Я сама удивлялась, почему еще его не убила. Впрочем, ответ лежал на поверхности: Нельсон прогнал память, которую не обезвредила до конца даже доза опиума. Уже за это я должна была сказать ему «спасибо». Но не сказала.
[Артур]Мыши вели себя странно. Недавно они начали пищать и метаться по клетке, озираясь по сторонам. Они налетали друг на друга, но не замечали этого. Их обуял какой-то безумный страх, от которого они носились быстрее и быстрее, точно их преследовали. С улицы постучали, и я, не прекращая наблюдения за экспериментом, крикнул: «Не заперто!». Одна из мышей душераздирающе запищала.
– Мистер Сальваторе, я вернулся.
Когда открылась дверь, я все же отвлекся от клетки и вскинул взгляд. Дин Соммерс волок что-то большое и плоское, аккуратно обернутое бумагой. Я приподнял брови.
– Прогресс в расследовании?
– Трудно сказать. Скорее да, чем нет, – неопределенно ответил он и уставился на мышей. – Что с ними?
– Похоже, наш яд оказался психотропом, – вздохнул я, – вызывающим чувство страха. Мыши, вероятнее всего, в данный момент галлюцинируют, один Бог знает, что они видят. Остается один вопрос: зачем девушка приняла что-то подобное. И как.
Мыши постепенно успокаивались. Они уселись в разных углах клетки и сжались в комочки. Вид у них был несчастный, но умирать они не собирались. Я взял одну в руки и убедился: бешеный, рваный ритм крошечного сердечка. Мышь снова пискнула и попыталась укусить меня, но я вовремя отправил ее обратно в клетку. Поменяв грызунам опилки, воду и еду, я вернулся к Дину. Он возился со своей ношей.
– Есть догадки? Что там?
Соммерс, не отвечая, медленно разворачивал бумагу и вынимал плоский предмет, оказавшийся картиной, – а всего в упаковке их было две. Я окликнул его, он вздрогнул.
– Простите. Я не заезжал в управление, поэтому принес сюда. Это работа покойной мисс Белл. Вчера нас заинтересовало кое-что.
Я посмотрел на картину: пустая набережная в облаках цветущей сирени. Красиво, хотя я не слишком разбирался в живописи. Я поднял вопросительный взгляд на Соммерса, и он пояснил:
– Мне сообщили кое-что интересное. Лидия Белл, младшая дочь графини. Я спрашивал, вела ли Хелена дневник. Мисс Белл сказала, что не знает, но может показать ящик, где покойная держала бумаги. Дневника мы не обнаружили, впрочем, не факт, что он был. Но девушка обратила внимание на картину: смотрела на нее долго, а потом спросила: «Где человек?». Я ее не понял, и она пояснила, что раньше на картине был еще красивый джентльмен – он шел с букетом сирени по набережной, прямо навстречу, точно хотел выйти из холста. Теперь… как видите.
Я снова перевел взгляд на холст. Набережная была пуста. Взяв лупу, я начал изучать мазки краски на месте, куда указал Дин.
– И что это значит? Что… – я невольно фыркнул, – кто-то вылез из рисунка и убил девушку, а потом ушел через окно? Какой-нибудь Джек-прыгун[15]?
– Не знаю. – Полицейский полез в карман и вынул небольшой бумажный пакет. – Даже как гипотеза это нелепо, тем более, мы нашли вчера следы, доказывающие, что убийца не только ушел, но и проник через окно. Но есть нюанс, мистер Сальваторе. Как думаете, почему возле мольберта мы обнаружили это?
В пакете лежала увядшая веточка сирени. Глянув на нее, я нахмурился.
– На улице зима.
– А на картине нет. – Полицейский потер лоб, потом убрал улику. – Да бросьте, конечно, я сам не верю. Тем более, следы…
– Хорошо, что вы это понимаете, – вздохнул я, снова наклоняясь к холсту. – Искренне надеюсь, что вы сохраните трезвый взгляд на вещи. Сирень… это неожиданно, не спорю. Но это не повод начинать верить в…
Странности. И это сказал Дину я, который сейчас страшно обрадовался его возвращению только потому, что вчера получил записку и старую книгу, а сегодня увидел человека, которого считал умершим. Отбросив домыслы, я продолжил осматривать место на картине, откуда, по словам полицейского, пропал джентльмен с букетом.
– Тут мазки кажутся свежее и небрежнее. Но точно я этого не скажу, советовал бы спросить у эксперта-искусствоведа. А что на картине, которую вы мне не показали?
Дин освободил от бумаги вторую работу – совсем не похожую на первую. На холсте темнели лондонские доки – довольно непривлекательные, но прорисованные необыкновенно реалистично. Чувствовалась рука опытного мастера, но даже это не располагало к разглядыванию мрачной местности, припорошенной грязным снегом.
– Мистер Невилл Джонсон, – заговорил Дин Соммерс, – в своих картинах показывал «изнанку» Лондона, которой Ее Величество наверняка стыдится. Он изображал бордели и грязные пабы, опиумные курильни, беспризорников, нищих рабочих. Он сам был небогат и считал это своим способом борьбы с несправедливостью. Он выставлял картины во всех местах, где они могли попасться на глаза богачам – в парках, на прогулочных набережных, иногда у дорогих лавок, если его не прогоняли обходчики. Покупали эти работы не многие, потому что смотреть на них, как вы понимаете, неприятно. Но потом их случайно увидела одна богатая дама, из Независимых. Она недавно осталась вдовой с большим состоянием и проводит много времени в борьбе за права бедных. Одна из ее инициатив – создание Объединения Неравнодушных Аристократов. Она пытается сделать поддержку бедняков… как это говорят… модной. Леди…
– Да, я читал о ней в «Таймс», – ответил я. – Насколько мне известно, она добилась того, чтобы слова превратились в дела: в Комитет по делам бедных поступают значительные средства. Теперь она собралась в Парламент.
– Да, – кивнул Соммерс и продолжил: – Она купила несколько работ Джонсона, а вскоре все ее друзья по Объединению стали подражать идее: вешать виды трущоб в своих роскошных гостиных. Началось это недавно, мистер Джонсон даже не успел на этом разбогатеть. Его убили в районе Миллуоллского дока. Проломили череп.
Я догадался, к чему он клонит, и по возможности вежливо, скрывая скепсис, уточнил:
– Вы объединяете его убийство с убийством мисс Белл только на том основании, что оба рисовали?
Соммерс покачал головой.
– Присмотритесь к картине. Видите, что здесь тоже есть различие в мазках? На месте, где начинается заснеженная дорога, они поспешные. Краска темная, но заметить можно.
Дин был прав. Я убрал упавшие на лицо волосы и вопросительно взглянул на него.
– Тут тоже кто-то был?
– Рабочий в лохмотьях. Красная рубашка и что-то вроде пальто. Это подтвердила леди Хейли, та самая, из Общества. Картина ведь рисовалась по ее заказу, и она видела ее почти законченный вариант. А Джонсон, кстати, всегда приходил писать ее на одно и то же место.
– Может, он в последний момент закрасил рабочего, но ничего добавить не успел?
– Я тоже так подумал, но заказчица сказала, что ее рабочий устраивал. Более того, лохмотья, «подобные всполоху революционного пламени», и измученное лицо казались ей главным в картине. И потом… обратите внимание: несмотря на небрежность, переходы цвета соблюдены, все детали прорисованы, будто…
