закрывается!
– Во сколько?
– Совсем! Работать стало никак невозможно, понимаете? Не останется скоро никакой «России»…
С тем же успехом Георгий побывал еще в нескольких редакциях. Из «Петербургской газеты» рифмоплета отправили прямиком в… баню! А последний гвоздь в крышку гроба забил кто-то из младших служащих «Петербургского листка»:
– Что это? Бальмонт?
– Нет, это мои стихи…
– Подражаете?
– С уважением и благодарностью автору…
– Ах, с благодарностью! – Журналист быстро заложил все бумажки Георгия обратно ему за пазуху. – Понимаете, в чем ваша беда?
– Нет.
– Вы не только пишете ужасные вещи – это еще полбеды… Вы еще и подражаете абсолютно пустому, бесталанному и вредному автору! Почитайте-ка лучше… Горького! Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах… Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем… Вот это я понимаю! А не эти ваши декадентские штучки! Человек сначала жизнь познал, пол-России пешком обошел, а уж потом… Хотя, положа руку на сердце, я вам в принципе рекомендую выбросить всю эту блажь из головы. Это не ваше. И не благодарите! – заключил собеседник, с умным видом закручивая длинный ус.
6
Поскольку других советчиков у Георгия в ту пору не было, он воспользовался последней рекомендацией. Искал себя на подсобных работах, трудился помощником пекаря и даже временно вернулся в Вяземскую лавру, чтобы заняться плетением корзин и разбором тряпок, из которых после ряда манипуляций шилась почти новая одежда. Закончил помощником письмоводителя – все-таки пригодилась грамотность, пусть поэтом он и не стал!
Ратманов спал на вокзалах и на улице, в плохо запертых сараях и просто на задних дворах чужих домов. Сменил и несколько квартир, в которых попадались всякие жильцы. К примеру, однажды делил кров с рабочими завода «Бывший Розенкранц» на Выборгской стороне, где едва не стал жертвой коммунального быта. Посреди ночи кто-то из работяг принялся бегать по квартире и искать неведомую белку, вдобавок размахивая топором. Гимназист еще ни разу не пробовал спиртного, а потому о белой горячке знал лишь понаслышке. Повезло, что поднялся попить обычной воды и удачно разминулся с дебоширом. Тот зарубил топором другого соседа, на том успокоился и сбежал куда-то на преступную Охту.
Служитель закона, придя проверить, кого там черт забрал, выглядел уставшим еще до того, как приступил к дознанию. Затем началось долгое заполнение бумаг. К околоточному выстроилась длинная очередь из тех, кто не столько давал показания об убийстве, сколько должен был рассказать о революционных настроениях своих соседей. Процедура сводилась таким образом к проверке документов и внесению данных о жильцах в списки полиции.
Но вот из комнаты, где сидел надзиратель, вышел очередной сосед – по виду опытный, поживший человек, – схватил Ратманова за руку, едва не оставив на ней синяк, и оттащил в сторону. Все случилось еще до того, как Жорка успел отправиться на допрос.
– Малец, я гляжу на тебя и думаю, ну не дурак ли?..
Георгий смотрел непонимающе.
– Говорю, не дурак ли ты, коли сидишь в этой очереди и добровольно готов пойти в полицию? – уточнил доброжелатель. – Приводы уже были?
– Нет.
– Документы в порядке?
– Нет.
– Так и тикай отсюда! Чтоб только пятки сверкали! Нечего тебе тут искать. Потом расхлебывать замучаешься…
Жорка колебался. Тогда, не дожидаясь ответа, незнакомец просто вытолкал его из квартиры:
– Пшел вон отсюда! Потом спасибо скажешь!
Так пасынок полицейского, бывший гимназист и отличник едва не оказался по ту сторону закона. А заодно подивился загадочному устройству вещей. В полицию обращаться оказалось делом опасным, а какому-то проходимцу, очень похожему на бандита, пришлось поверить. На этой развилке всякое могло случиться. Задержись в квартире на минуту дольше, и история Ратманова сложилась бы совсем по-другому. Может, и в революционеры пошел бы, чем черт не шутит…
7
В последний день октября 1901 года Георгий отметил восемнадцатый день рождения. В то время понятие совершеннолетия было расплывчатым. Тем не менее молодой человек претендовал на целый ряд прав и обязанностей подданного своей страны. Согласно законодательству империи Жора достиг возраста вступления в брак, уже год как мог распоряжаться имуществом, правда, только через попечителя и если бы оно у него было, уже два года назад мог поступить на государеву службу и уже три как имел право свидетельствовать в суде. До призыва в армию еще не дотянул, тогда это происходило с двадцати лет, но все еще впереди…
Праздновал день рождения Георгий в гордом одиночестве и ничего от жизни не ждал. Однако уже какое-то время назад дал себе зарок кое-что сделать. Сидя на лавочке у Петропавловской крепости, в ожидании полуденного выстрела из пушки Нарышкина бастиона, юноша впервые решился выпить. Он пригубил купленную по такому случаю португальскую мадеру, и вино, к его удивлению, оказалось не таким уж и горьким, заставив расслабиться и обрести необходимую смелость для следующего шага. Затем извлек из-за пазухи уже очень потертое письмо матери – Жора доставал его каждый день, и не по одному разу, но так до сих пор и не решался вскрыть. А тут, наконец, решился. И, пробежав письмо глазами, узнал шокирующую правду о себе…
Мать Георгия открыла сыну, что его истинный отец – никакой не Рябуха, разумеется, и даже не Константин Ратманов, а… миллионер Николай Бугров. Варвара Никитична была одной из тех самых временных невест Бугрова, о которых когда-то рассказывал обитатель нижегородского острога, а много лет спустя напишет и Максим Горький. При этом женщина оказалась строптивой, или же слишком гордой, не захотела жить в одинаковых домиках в три оконца, которыми купец задабривал своих бывших.
Сразу после рождения сына Варвара сбежала с младенцем в Нижний Новгород и какое-то время скрывалась под чужим именем в бугровской же ночлежке на Нижнем базаре. Там-то ее и заприметил и пожалел молодой полицейский Ратманов, вместе с товарищем, Сергеем Рябухой, участвовавший в рейде на беспаспортных. Константин Иванович влюбился в Варвару без памяти, сделал ее своей законной женой, а ребенку дал свое отчество и фамилию. Но добрый отчим погиб пять лет назад. А мать не успела нажить никаких капиталов. И теперь умоляла сына пойти и поклониться своему настоящему отцу, Бугрову. Это могло бы в одночасье изменить жизнь ее мальчика. Вот только Жора вспоминал сейчас о другом человеке. Каким бы богатым ни был Бугров, он в подметки не годился Константину Ивановичу. Крепко задумавшись, бастард[30] налил себе еще вина.
Глава 7
Жребий брошен
1
Примерно в то же время, когда Варвара Никитична еще только носила маленького Георгия под сердцем,
