за хлебом пришли, братцы?
– Гражданин, это вызвано необходимостью.
Мужик странно кхекнул, что, видимо, было у него вместо усмешки.
– Ну да, необходимость. Ладно, заходи, комиссар.
Мужик развернулся и направился прочь от двери. Семен прошел следом. В избе было прохладно, и Юдин искренне наслаждался этой свежестью после целого дня под палящим солнцем. Кроме самого хозяина, Семен заметил в избе еще одного человека. Это был молодой парень, почти мальчишка, который недобро поглядывал на Юдина и его спутников исподлобья. Он был сильно похож на хозяина, поэтому Семен решил, что это его сын.
Если парень смотрел недобро, то мужик вовсе не смотрел. Он прошел сразу в красный угол и провел по одной из стареньких икон рукой, будто смахнул пыль. Семен пригляделся к потемневшей иконе – как он и ожидал, это была Богородица со своим ребенком. А вот чуть ниже нашлось изображение, которого Юдин не ожидал увидеть, – под божницей к стене была прибита гвоздиком истрепанная открытка с портретом бывшего царя.
Мужик резко развернулся и прошел к столу. Только теперь он увидел, что в избу прошел не только комиссар, но и двое из его спутников. Впрочем, никакой реакции, кроме еще одного кхеканья, это у него не вызвало. Мужик взял со стола большой кувшин и крепко приложился к нему, после чего протянул кувшин Семену:
– Квасу будешь, комиссар? Холодный. Вы, видать, притомились за сегодня – холодное-то оно лучше всего после работы.
Семен помотал головой, Зариньш тоже отказался, а вот Андрей Овчинников приложился не менее знатно, чем хозяин дома. Тот уже устроился за столом на лавке, привалившись спиной к стене. Парень, теперь оказавшийся с ним рядом, продолжал молча буравить гостей взглядом.
– Да ты садись, комиссар, – в ногах правды нет. Может, отобедать хотите? Есть картошка вареная, грибы, яблоки…
– Спасибо, но мы по делу.
Мужик, казалось, не обратил внимания, что Семен его перебил. Его больше беспокоило то, что Овчинников и Зариньш остались стоять.
– Братцы, и вы садитесь, места-то хватает, слава богу.
Оба остались стоять – так проще выхватывать оружие. Мужик усмехнулся:
– Ну не хотите, как хотите. Так зачем пришел, комиссар?
Семен собрался с мыслями и начал:
– Согласно декрету ВЦИК от 13 мая сего года мы проводим изъятие излишков хлеба и прочего продовольствия для нужд государства.
– Это какого государства?
– Советской республики.
– А где это?
– Слышь, не юродствуй тут!
Юдин пожалел, что взял с собой Зариньша, а Баранова оставил у двери. Зариньш никак не мог удержать язык за зубами, а вот из Баранова слова было не вытянуть. Мужик даже не глянул на крикливого продотрядовца, обратился к Юдину:
– Посади свою шавку на цепь, комиссар, или я вышвырну ее из моего дома.
– Да ты вообще понимаешь…
– Андрис, заткнись! Еще хоть одно слово, и мы с тобой так побеседуем, что небо с овчинку покажется!
Зариньш шумно задышал, но рот закрыл. Семен вновь обернулся к мужику. Пока что все шло не лучшим образом, но мужик хотя бы был разговороспособен. Юдин решил немного охладить обстановку:
– Вас как зовут?
Мужик глянул на него с удивлением, как будто Семен только что возник перед ним из воздуха.
– Платон Карпович Петров, фельдфебель 121-го пехотного Пензенского полка. Сын мой Василий. – Мужик показал рукой на парня.
– А он что, немой у тебя, что ли?
Этот вопрос прозвучал от Овчинникова.
– Да нет, почему немой? Стесняется просто. А тебя как величать, комиссар?
– Юдин. А еще в избе есть кто?
– Нет, только мы и вы.
– Хорошо. Итак, мы здесь, чтобы изъять излишки продовольствия.
– Это я понял. Я только не понял для чего. И в обмен на что.
– В обмен на рубли и товары первой необходимости.
Петров даже не усмехнулся – он рассмеялся.
– Рубли сейчас не стоят ничего, и ты это знаешь, комиссар. Что до товаров первой необходимости – мне нужно керосину для ламп и хорошего льна. Есть у вас?
У Семена не было керосина и льна – он не нашелся что ответить, поэтому через паузу Петров продолжил:
– Так я и думал. Получается, что я должен отдать вам свой хлеб в обмен на ничто. Что же, я согласен, но только если вы объясните мне зачем.
– Города голодают. Дети в нехлебных губерниях пухнут с голода. Ваш хлеб для них!
– Виноват, но как же так вышло, комиссар?
– Война, разруха, интервенция, в конце концов, – немцы занимают большую часть Украины!
– А в феврале 17-го едва цеплялись за ее запад.
Зариньш не выдержал и выкрикнул, готовый выхватить оружие в любой момент:
– Ты что хочешь сказать, контра?!
Петров посмотрел на Юдина, и Семену почудилось в этом взгляде извинение. После этого хозяин дома впервые за все время разговора обратился напрямую к Зариньшу:
– Я не хочу сказать – я говорю. Я говорю, что вы и ваш бардак довели нас до такого состояния. Я говорю, что мы оказались там, где оказались, из-за тебя и таких, как ты, морда невоспитанная. И если ты еще раз вмешаешься в наш с комиссаром разговор, то живым из моего дома не выйдешь.
– Это мы еще посмотрим, кого отсюда вынесут!
– Закончил?
Юдин обратился к Зариньшу спокойно и коротко – каждая собака в продотряде знала, что такой тон комиссара не сулил ничего хорошего. Андрис не стал отвечать и вновь шумно задышал. Петров кивнул и продолжил:
– Я, разумеется, готов пожертвовать частью своего хозяйства на благое дело. Но встань на мое место, комиссар, – вы разгромили державу, ударили армию в спину, заключили предательский мир, убили моего государя, а теперь вы говорите, что я должен отдать вам то, что заработал своим трудом, и надеяться, что вы пустите мой хлеб на благое дело – на спасение страны от голода. Прости, но я тебе не верю.
Семен буквально чувствовал, как напряглись Зариньш с Овчинниковым, но он все еще надеялся, что все получится без кровопролития.
– Что я могу сделать, чтобы убедить тебя? Показать подводы с хлебом, идущие в города?
– Поклянись.
– Что?
– Поклянись, что все, что вы отнимите у меня, достанется тем, кто в этом нуждается, а не будет разменяно сегодня же вечером тобой и твоими бандитами на водку.
Семен почувствовал, что заливается краской. Он не мог до конца понять себя, но под взглядом этого человека ему стало вдруг очень неуютно. И все же ему захотелось поклясться, захотелось не обмануть этот ненужный осколок старого мира. Тогда и только тогда все будет не зря. Тогда и только тогда то, что Семен здесь делает, будет
