фигурировал в деле Овчинникова, всплыл в аварии на пересечении Бауманской и Бакунинской. Теперь, несколько часов спустя, Белкин стоял над телом Георгия и никак не мог это признать.
Наконец он бросил еще один взгляд на обезображенное лицо и уверенно произнес:
– Да, это он.
После этих слов Белкин почувствовал полную и совершенную апатию. Пожалуй, впервые в сознательной жизни он не испытывал абсолютно ничего. Даже привычного неудобства больше не было. Окажись Дмитрий сейчас в переполненном трамвае, в шумной рюмочной, в забитом кинозале, на многолюдной площади или на кухне коммуналки, он везде чувствовал бы себя одиноким, как если бы остался один во всем мире.
Далее вокруг что-то происходило. Стрельников что-то говорил, Дмитрий подписал какую-то бумагу. После этого его наконец отпустили. За дверью ждала Зинаида Яковлевна, которая о чем-то его спросила. Он что-то ответил. Она была без очков и смотрела на него растерянным, но все же проникновенным взглядом, который он, разумеется, не смог выдержать.
Город мерно проплывал мимо Белкина, пытаясь давить высотой и помпезностью зданий. Дмитрий понял, что так и не полюбил этот город за те годы, что прожил в нем. Что все эти Хитровки, Пречистенки, Арбаты и Кремли так и остались для него названиями на карте, которые можно усвоить и даже заучить, но нельзя понять.
Рядом сидел понурый Стрельников. В один момент их взгляды встретились, и Дмитрий увидел, насколько они похожи. Многое роднило его с этим пережитком эпохи, по нелепости дожившим до нынешнего дня. Стрельников тоже задыхался от тесноты просторов московских площадей, тоже путался в переплетениях прямых улиц и бесчисленности тупиков, проулков, проездов и дворов. Все, что их отличало, это причина неустроенности в мире – Стрельников был лишним в сегодняшнем дне, а Белкин был лишним по жизни.
Через минуту Виктор Павлович медленно произнес:
– Мы плохо сделали свою работу, Митя.
Белкин кивнул – хорошей их работу назвать было никак нельзя. Больше молчание не нарушалось.
Грузовик затормозил и остановился, продолжая ворчать в ожидании нового путешествия. Белкин спрыгнул на землю и, не оглядываясь, отправился к своему дому. Виктор Павлович вдруг окрикнул его:
– Митя, постойте! Я совсем забыл – мы с супругой приглашаем вас в гости в эту субботу. Сможете? А то она давно хочет с вами познакомиться.
Белкин развернулся на месте и удивленно уставился на человека, с которым проводил долгие часы своей жизни в последние несколько лет.
– Я не знал, что вы женаты, Виктор Павлович.
– А вы вообще не очень наблюдательны в том, что касается других людей, голубчик.
– Простите… Конечно, я приду. Во сколько?
– Завтра решим. Вас ведь ждать завтра на службе?
– Да, я буду.
– Ну вот и хорошо. Тогда до завтра… Степан Савельич, давай на Петровку – работы еще до черта!
Грузовик зарычал и дернулся. Белкин почувствовал, что улыбается, и крикнул Стрельникову:
– Виктор Павлович, вы очень хороший человек!
Стрельников рассмеялся и помахал рукой, удаляясь по улице, а затем крикнул в ответ:
– Расскажите мне, чего я не знаю, Митя!
* * *
Комната Белкина была идеально чистой и пустой – как всегда. Даже бардака на столе, который так любила разводить Александра, больше не было. Дмитрий растянулся на кровати и глубоко вздохнул. Его жизнь прилично изменилась за этот месяц, и он сомневался, что был похож на самого себя месячной давности.
Раздался аккуратный стук в дверь, и Дмитрий отвлекся от созерцания солнечных зайчиков, плясавших на потертой стене.
– Не заперто!
Белкин сел на кровати и посмотрел на гостя. Это была соседка, сидевшая с маленьким ребенком. На ее вечно усталом лице застыл интерес – она никогда прежде не была в комнате Белкина, и теперь ей было любопытно, как здесь все. Выяснилось, что все примерно так же, как и в их с мужем комнате, только вылизано до блеска.
– Добрый день… Маша, вам что-нибудь нужно?
– Да, добрый день. Тут для вас… в общем, вот.
С этими словами она протянула Дмитрию толстую тетрадь и запечатанный конверт. Белкин посмотрел на соседку непонимающе:
– А что это?
Маша отчего-то смутилась и опустила взгляд:
– Это Саша. Подруга ваша которая. Она заходила вчера вечером, даже ночью почти, но вас не было. Потом сегодня с утра, но вас опять не было. Поэтому она попросила меня передать вам это.
Белкин взял из рук соседки тетрадь и конверт, посмотрел на них, ничего не понимая.
– А что она сказала? Для чего это? Когда она планирует прийти?
– Нет, она ничего не сказала… Можно мне идти?
Дмитрий поднял взгляд на Машу и продолжил ничего не понимать – по всему было видно, что соседка его боится. Но это было совершенной глупостью – они мало друг друга знали, но Белкин не помнил случаев, после которых его можно было бы бояться.
Он разрешил женщине идти и открыл тетрадь. Стоило ему прочитать первые же слова, как тетрадь упала на пол, а Дмитрий посмотрел на скрепленные листы с совершенным изумлением. Спустя минуту, когда изумление чуть отступило, он запер дверь на ключ и аккуратно поднял тетрадь.
На первой же странице знакомой рукой было написано название: «Хагакурэ, или Сокрытое в листве». Несмотря на то что это был черновик, в нижнем углу нашлось место дарственной, оставленной все тем же знакомым почерком – «Моему другу Дмитрию Белкину». Дмитрий прочитал дарственную несколько раз, надеясь, что она расплывется и исчезнет, как и вся тетрадь целиком.
Он листал тетрадь все быстрее, везде находя одно и то же – короткие или длинные афоризмы и истории на разные темы. То связанные друг с другом, а то случайные и независимые. Белкин не вчитывался в них – дело было не в них, а в том, что они были написаны рукой Георгия. Он узнавал почерк друга, узнавал его форму и его подход – эта тетрадь дышала Лангемарком, как будто была его частью. Во всей тетради не было больше ничего, кроме этих афоризмов. Белкин пролистал ее раз, затем в обратном порядке второй раз, но она не открыла ему свою тайну.
Лишь в этот момент Дмитрий вспомнил о письме, которое попало к нему вместе с тетрадью. Он разорвал конверт и достал оттуда два листа бумаги. Один был исписан аккуратным и мелким почерком Георгия, а вот на втором была единственная размашистая строчка, оставленная Сашей. Дмитрий вцепился в записку Саши. Прочитал ее один раз. Потом еще один. Потом отбросил от себя лист, который, медленно виляя, опустился на пол. На листе было написано:
Прости,
