Ознакомительная версия. Доступно 9 страниц из 54
Когда молодой Симмонс через окно первого этажа проник в «Бремя зол», он боялся только одного – неправильного вердикта. По натуре он не способен на хладнокровное убийство. С развитием цивилизации преступления вообще делаются все более изощренными: человеку все труднее убить другого своими руками. Симмонс мог бы дать своему родичу яд, но нашел более надежный способ и отравил его газом. Однако оружие, к которому он прибег, имеет изъян – оно может подвести коллегию присяжных к ложному выводу. Поэтому нужно было не просто убить жертву, но оставить улики, подтверждающие факт убийства. И вот, открыв газ в комнате спящего, он часа два выжидал снаружи, затем вернулся, распахнул окно, чтобы проветрить комнату и закрутить газовый вентиль, предварительно убедившись, что жертва умерла.
Как он проделал фокус с дверью, я не знаю. Со временем выясним. А пока для твоего сведения: один из приятелей, которых я завел вчера вечером в баре, сообщил, что после закрытия Симмонс отирался возле гостиницы, хотя в баре не появлялся (он трезвенник). И было это как раз в ночь убийства. Вот тебе один – ноль в мою пользу. Есть и еще кое-что, о чем ты тоже знал, но особо не задумался. Помнишь письмо на столе у Моттрама? Ответ корреспонденту по имени Брут. Я не поленился и добыл в редакции номер с его статьей. Статья грозная, предупреждающая Моттрама, что его ждет возмездие за те эксплуататорские методы, какими он добыл свой капитал. И подпись: «Брут»… У тебя классическое образование, мог бы и сообразить, в чем тут соль; я-то смотрел в энциклопедии. Брут был не просто демагог, он возглавил восстание, в результате которого его дядя по матери, царь Тарквиний, был изгнан из Рима. Как видишь, здесь те же родственные отношения, что и между Моттрамом и Симмонсом.
В общем, я запросил ордер на арест. Но спешить с его использованием незачем; пока Симмонса не спугнули, он вполне способен ненароком себя выдать. Поэтому я установил за ним наблюдение. Ты, конечно, пойди к нему, побеседуй, составь себе впечатление, но я уверен, ты лишнего не скажешь, о моих домыслах не проболтаешься. А двадцать фунтов мне тоже не к спеху…
Бридон просто онемел. Он словно воочию видел, как все происходило, мог до тонкости проследить ход рассуждений преступника. И тем не менее полной уверенности у него не было. Он уже собрался сказать об этом Лейланду, как вдруг некое обстоятельство отвлекло его от темы.
– Лейланд, – проговорил он очень спокойно, – ты не куришь, моя трубка погасла минут десять назад – так откуда же тянет сигаретным дымом, а?
Лейланд мгновенно насторожился и посмотрел по сторонам. Только теперь он осознал, до чего иллюзорно их уединение. Дождь кончился, и вполне может быть, что кто-то посторонний стоит за стеной и подслушивает возле одной из несчетных щелей. Схватив Бридона за руку, полицейский выскочил наружу и метнулся за угол. Там никого не было. Но у самой стены валялся окурок, расплющенный и грязный, будто на него наступили ногой. Лейланд поднял его – крохотная искра и тонкая струйка дыма красноречиво свидетельствовали, что сигарету затоптали буквально только что, и не слишком удачно.
– «Галлиполи», – прочитал он, осмотрев окурок. – Здесь таких не купишь. Сдается мне, Бридон, что мы вышли на свеженький след. Имеет смысл оставить окурок на том месте, где мы его нашли.
Глава 11. Военное искусство Анджелы
– Анджела, – сказал Бридон, разыскав жену, – есть задание.
– Какое же?
– Ты должна устроить так, чтобы Бринкман и Поултни открыли свои портсигары и притом не догадались, что мы их проверяем, вот и все.
– Майлз, так не пойдет. Ты знаешь, я не умею работать вслепую. И вообще, терпеть не могу, когда между мужем и женой нет полного доверия. Садись и рассказывай. Но сперва примем меры предосторожности. – Она опустила заслоночку, которая прикрывала изнутри замочную скважину.
– Ну хорошо. – И Бридон рассказал давешнюю историю с окурком. – Это почти наверняка кто-то из гостиницы. Бринкман и Поултни оба курят, и мне бы, конечно, ничего не стоило попросить сигарету, сославшись на то, что мои кончились. Но как раз это может насторожить таинственного слухача. А мне вовсе неохота шастать вокруг и подбирать бычки. Поэтому ты должна направлять разговор и как бы невзначай выяснить, какие сигареты курит каждый из них, причем так, чтобы они ничего не заподозрили.
– Почему бы не выкрасть сигареты из их комнат?
– Можно и так. Но поскольку в конце войны люди начали курить всякую гадость, никто не возит с собой запас «своих» сигарет. Курево покупают на месте. Эти «Галлиполи» – марка необычная, у владельца их осталось явно немного, и надежней всего поискать у него в кармане. В общем, надо попытаться.
– Запустим пробные шары, да? – задумчиво сказала Анджела. – Ладно, попытаюсь. Только ты не вмешивайся, сиди себе и обеспечивай прикрытие. А пока лучше ступай вниз и перехвати в баре чего-нибудь для веселья, потому что я намерена переодеться к ужину.
– Переодеваться к ужину? В такой дыре? Зачем?
– Ты не понимаешь главного. Если я должна полностью контролировать разговор, то и выглядеть должна лучше всех. Впечатлительному старичку вроде Эдварда это не безразлично.
Спустившись к ужину, Анджела и правда выглядела очаровательно, хотя чуточку экзотично. При виде ее буфетчица едва не уронила на пол суповые тарелки.
– Много ли вы увидели в Пулфорде, миссис Бридон? – спросил Бринкман, узнав об их поездке.
– Много ли? Да я теперь просто тамошний старожил. Отныне зрелище детской коляски, вернее, канализационной трубы будет наполнять меня самыми теплыми чувствами. Муж пировал с духовенством, а меня на целых три часа оставил одну.
– Милейший человек – епископ, верно? – сказал Бринкман, обращаясь к Майлзу.
– «Милейший»… до чего же бесцветный эпитет! – заметил старый джентльмен. – Я бы предпочел, чтобы меня называли благорасположенным. Когда нет оснований говорить о доброте или милосердии и личных симпатий человек не пробуждает, но в его натуре все же есть некая доброхарактерность, которую невозможно обойти молчанием, – вот тогда и говорят «милейший».
– Как диккенсовский персонаж? – вставил Бринкман.
– Нет, персонажи Диккенса слишком человечны, их просто «милейшими» не назовешь. Мистер Пиквик – милейший! Это все равно что назвать Страшный суд прекрасным зрелищем. Кстати, как только Пьюзи[17] мог восторженно острословить по поводу этакого сравнения?!
– По-моему, острослов – характеристика не самая приятная, – сказала Анджела. – Мне кажется, острословы вечно терзают своих собеседников длиннущими анекдотами. Я ужасно рада, что нынче анекдоты не в моде!
Ознакомительная версия. Доступно 9 страниц из 54
