Констебль умолк, сосредоточился и начал прислушиваться — большой дом гудел, как улей. Шептались там и сям, и все слухи так или иначе складывались в целую историю. Медленно-медленно подползало подозрение и, как темное облако, окружало Джона Невилла. Это облако, казалось, каким-то загадочным образом проникло в библиотеку сквозь запертые двери, и Джон начал беспокойно шагать из угла в угол.
Наконец большая комната показалась ему слишком тесной. Он стал бесцельно бродить по дому, то спускаясь вниз, чтобы взглянуть из сада на окно дядюшкиной комнаты, то проходя мимо запертой двери. Как бы случайно, но Уордл старался не выпускать его из поля зрения; впрочем, Невилл был слишком погружен в себя, чтобы это заметить. Наконец он вернулся в библиотеку. Эрик по-прежнему сидел спиной к двери, из-за высокой спинки кресла виднелся только его затылок. Он сидел неподвижно, будто спал или был всецело занят собственными мыслями. Стоило Джону легонько тронуть его за плечо, как он вскочил с воплем, бледный и перепуганный.
— Пойдем прогуляемся, Эрик, — сказал Джон. — Это ожидание и вынужденное бездействие невыносимы. Я так долго не выдержу.
— Я останусь, если ты не против, — слабым голосом отвечал Эрик. — Мне нехорошо.
— Глоток свежего воздуха тебе не повредит, мой мальчик; ты и в самом деле скверно выглядишь.
Эрик мотнул головой.
— Ну что ж, а я пойду, — сказал Джон.
— Оставь мне ключ, я отдам его детективу, если вы разминетесь.
— Он все равно не приедет раньше полуночи. А я через час вернусь.
Пока Джон Невилл быстро и не оборачиваясь шагал по аллее, Уордл тихонько следовал за ним, не спуская с него глаз. Вскоре Невилл внезапно свернул в рощу, и констебль осторожно пошел следом. Высокие деревья росли на некотором расстоянии друг от друга, и трава между ними была ярко освещена заходящим солнцем. Когда Уордл случайно вышел на свет, его длинная тень отчетливо замаячила на ярко-зеленом фоне. Джон Невилл увидел, что перед ним движется тень, быстро обернулся и встретился со своим преследователем лицом к лицу. Констебль уставился на него и замер.
— Что за штучки, Уордл? Да не стойте там со своей дубинкой, как дурак. Ну же, отвечайте, что вам от меня надо?
— Сами видите, как получается, мастер Джон, — пробормотал констебль, — мне и самому не верится.
Вот уже двадцать один год, как я вас знаю, — с самого вашего рождения то есть, и просто поверить не могу, ни одному слову. Но, знаете, долг есть долг, и мне надо его исполнить; против фактов не поспоришь, а вы с покойником о чем-то толковали накануне, и мастер Эрик застал вас в его комнате, когда…
Джон слушал в изумлении, но когда вдруг понял, что его посмели заподозрить в убийстве, Невилла охватила внезапная злоба. Он быстро подошел к констеблю. Широкоплечий, сильный, он возвышался над Уордлом и поистине был страшен в гневе — дрожащий от ярости, с судорожно сжатыми кулаками, плотно стиснутыми зубами и жутковатым блеском в глубине карих глаз.
— Как вы смеете! Как смеете! — задыхаясь, прошипел он.
Этот юный атлет действительно выглядел угрожающе, но Уордл, не дрогнув, встретился с ним взглядом.
— Что толку, мастер Джон? — спокойно спросил он. — Неприятно, ясное дело. Но я-то тут ни при чем, и себе вы этак не поможете.
Вспышка гнева прошла так же быстро, как и возникла. Красивое лицо Невилла вновь прояснилось, и ничто более не напоминало о недавнем взрыве, когда он негромко сказал:
— Вы правы, Уордл, совершенно правы. Что же теперь? Полагаю, что я арестован?
— Нет, сэр. Делайте все, что вам вздумается, а я не буду вам мешать. Мне достаточно одного вашего слова.
— Какого?
— Что вы будете на месте, когда понадобитесь.
— Однако ж я не настолько глуп, чтобы бежать. О господи!.. Виновен я или нет, но бежать с места преступления?!
— Не говорите так, сэр. Из Лондона едет человек, который во всем разберется, вот увидите. Итак, слово?
— Слово.
— Я думаю, вам лучше вернуться в дом, сэр. Слуги там много чего болтают. Я, пожалуй, не буду им мешать, не хочу, чтобы кто-нибудь узнал, о чем мы тут толковали.
На полпути к дому Джона Невилла догнал легкий двухколесный экипаж, и кучер так круто осадил лошадей, что гравий полетел из-под копыт. Коренастый, крепкого сложения мужчина, который до тех пор о чем-то беседовал с кучером, спрыгнул наземь с легкостью, какой трудно было ожидать при его комплекции.
— Мистер Джон Невилл, полагаю? Моя фамилия Бек. Мистер Пол Бек.
— Мистер Бек? А я думал, что вы доберетесь не раньше полуночи.
— Экстренный поезд, — дружелюбно объяснил мистер Бек. — В телеграмме было сказано: «Расходы значения не имеют». А в таких делах, знаете ли, главное — не упустить время. Пришлось ехать экстренным — и вот я здесь. С вашего позволения, я отпущу экипаж и мы с вами пройдемся пешком. Похоже, скверное дело, мистер Невилл. Выстрел в затылок, как сказал мне кучер. Есть подозреваемые?
— Я подозреваемый, — гневно ответил Джон Невилл.
С минуту мистер Бек безмятежно и без малейшего удивления смотрел на него.
— И как вам об этом стало известно?
— Констебль Уордл только что прямо мне сказал. Он не арестовал меня на месте только из уважения.
Мистер Бек прошел шагов десять молча, прежде чем заговорил опять.
— Если вы не против, — вкрадчиво сказал он, — то расскажите мне, отчего вы попали под подозрение.
— Ни в коей мере не против.
— Учтите, — продолжал детектив, — что я не обещаю вам никаких лазеек и не даю никаких гарантий. Мое дело — доискаться до правды. Если вы думаете, что это может помочь вам, то вы обязаны помочь мне. Конечно, это неправильно с точки зрения закона, но меня это не смущает. Если кого-нибудь подозревают в преступлении, то, как вы понимаете, всегда есть человек/ который знает правду. И, как правило, только один человек. Первое, что делает полиция, так это затыкает рот бесценному свидетелю. Я делаю иначе. Я предпочитаю дать человеку шанс: пусть он расскажет, как все было на самом деле, а потом, если это возможно, я поймаю преступника.
Он пристально взглянул на Джона Невилла. Тот спокойно выдержал его взгляд.
— Я понял. Что вы хотите знать? С чего начать?
— С самого начала. Что за ссора была у вас вчера с дядей?
Джон Невилл чуть поколебался, и от мистера Бека это не ускользнуло.
— Я с ним не ссорился. Это он поссорился со мной. Дело вот в чем: дядюшка разругался со своим соседом, полковником Пейтоном. Наши поместья граничат, и речь зашла о нарушении границ во время охоты. Мой дядюшка был очень несдержан и назвал полковника Пейтона браконьером. Я в это не вмешивался, и когда вскоре после их ссоры встретил полковника, то был крайне смущен, так как полагал, что дядюшка не прав. Но полковник обратился ко мне очень радушно и сказал: «Не вижу причины, по которой мы не можем остаться друзьями, Джон. Это просто глупое недоразумение. Я бы дорого отдал, чтобы его не было. В наши дни дуэли вышли из моды, но джентльменам не пристало браниться, как рыночным торговкам. Думаю, однако ж, что меня не сочтут трусом, ибо я ненавижу ссоры». — «Конечно нет», — сказал я. Полковник, надобно вам знать, участвовал во многих сражениях, и в ящике его стола лежит Крест Виктории. Люси мне его однажды показывала. Люси — его единственная дочь, и мы с ней обручены. В общем, после этого разговора мы с полковником продолжали дружить по-прежнему, потому что я его любил и мне хотелось бы, чтобы оно и дальше так шло. Но наша дружба не нравилась дядюшке, к тому же он слышал, что я в последнее время частенько ездил к Пейтонам. За ужином он в самых непочтительных выражениях отозвался о полковнике и его дочери, а я за них заступился. «По какому праву, наглый мальчишка, ты держишь сторону этого выскочки?» — закричал он. «Пейтоны не менее нас достойны уважения, — ответил я, и это действительно так. — И, что скрывать правду, мисс Люси Пейтон оказала мне великую честь, пообещав стать моей женой». Это его прямо-таки взбесило. Я и повторить не могу того, что он наговорил о полковнике и его дочери. Даже сейчас ему, мертвому, я этого не прощу. Он поклялся, что видеть меня не захочет и разговаривать со мной не станет, если я опозорю себя этим браком. «К сожалению, я не могу изменить завещание, — пригрозил он, — зато, пока я жив, ты ничего не получишь, а я проживу, назло тебе, еще лет сорок. Может быть, этот старый разбойник и примет тебя без гроша. Ступай же, продай себя подороже, если сможешь, и проживай женино приданое, если тебе это по вкусу». Тогда я потерял терпение и кое-что ему сказал.
