– Конечно, мадам, – поклонился Харвестер. – Вы сказали достаточно, чтобы защитить свою честь. Мы не можем облегчить ваше горе, но примите нашу симпатию и соболезнование. И всю ту помощь, которой располагает английское правосудие.
– Благодарю вас, сэр.
– Если вы не возражаете, возможно, сэр Оливер задаст вам свои вопросы, хотя, я полагаю, в этом нет необходимости.
Однако Рэтбоун уже поднялся со своего места. Он чувствовал в воздухе неприязнь; она была подобна разрядам электричества, от которых волосы поднимались на затылке. Стоит ему произнести одно неудачное слово, способное обидеть принцессу, и он может погубить все сам, без помощи своего оппонента.
Оливер встретил твердый взгляд темно-голубых глаз свидетельницы и ощутил неприятную тревогу. Возможно, в этом была повинна ее усталость от постоянных страданий, но взгляд ее показался Рэтбоуну мертвым.
– Вас, должно быть, потрясло это ужасное обвинение, мадам? – осторожно произнес он, стараясь, чтобы его голос не звучал слишком елейно.
– Да, – не задумываясь, ответила Гизела.
Оливер смотрел на нее, стоя перед свидетельской трибуной.
– Я полагаю, ваше горе плохо отразилось на вашем здоровье? – продолжал он.
– Я была нездорова, – согласилась принцесса. Взгляд ее был холоден – она приготовилась к нападению. В конце концов, стоявший перед ней юрист представлял интересы женщины, обвинившей ее в убийстве.
– Была ли у вас возможность в вашем горе и печали следить за политическими событиями в Фельцбурге? – спросил защитник графини фон Рюстов.
– Меня это ни в коей мере не интересовало. – Судя по голосу Гизелы, этот вопрос не удивил ее. – Мой интерес к внешнему миру кончился, когда умер мой муж. Я едва помню, как жила и что делала после его смерти. Для меня все дни одинаковы… что завтрашний, что последний день. Я никого не принимала.
– Это понятно, мадам, – согласился Рэтбоун. – Я думаю, мы все это понимаем. Каждый, кто потерял близкого человека, знает, что такое боль утраты, да еще такой, как ваша.
Судья, нахмурив брови, смотрел на него. На скамьях присяжных чувствовалось беспокойство. Оливеру следовало вовремя перейти к вопросам по существу, иначе момент был бы упущен. Рэтбоун знал, что Зора следит за ним, он спиной чувствовал ее взгляд.
– Вам никогда не приходила в голову мысль, мадам, что вашего мужа могли убить по политическим мотивам? – спросил он. – Возможно, это связано с борьбой вашей страны за независимость…
– Нет… – В голосе принцессы появились нотки удивления. Она хотела что-то добавить, но взгляд Харвестера остановил ее.
Рэтбоун заставил себя улыбнуться, словно симпатизировал ей.
– Зная, насколько глубоко ваше чувство, теперь, когда может возникнуть такая вероятность, я не думаю, что вы оставите мой вопрос без ответа. Разве вам, больше чем кому-либо, не хочется, чтобы преступник был найден и заплатил за свое злодейское преступление?
Гизела безмолвно смотрела на него своими огромными глазами, и Оливер впервые услышал в зале ответный одобрительный шумок на свои слова. Кое-кто из присяжных даже кивнул.
– Это, бесспорно, будет сделано, – сам ответил на свой вопрос Рэтбоун. – Я обещаю вам, мадам, – тут он выразительно обвел рукой зал, обращаясь уже ко всем, – суд сделает все возможное, чтобы узнать правду в ее мельчайших подробностях и объявить о ней во всеуслышание. – Он поклонился принцессе, как кланяются коронованным особам. – Благодарю вас. У меня больше нет вопросов.
Кивком поблагодарив также Харвестера, сэр Оливер вернулся на свое место за столом защиты.
– Ваши газеты, сэр, – сказал лакей, подавая Оливеру за завтраком почту. Сверху лежала газета «Таймс».
У Рэтбоуна заныло под ложечкой. Вот она, оценка общественного мнения. В этой стопке газет находилось то, с чем он, по сути, борется, но с чем встретится завтра же в суде и будет встречаться еще не раз.
Но это еще не вся правда. Все будет тянуться дольше, чем он думал, и в памяти людей его имя теперь навсегда будет связано с этим процессом.
Адвокат открыл «Таймс» и пробежал глазами ее страницы в поисках судебной хроники. Она должна быть здесь. Пресса не может игнорировать такой шумный процесс. За ним следят все в Европе.
А, вот он! Чуть не пропустил, потому что в заголовке не увидел имени Гизелы или Фридриха.
«Трагический случай – или убийство?» – гласил заголовок. Дальше шел репортаж о снятии показаний в суде, и во всем тексте чувствовалась явная симпатия к принцессе Гизеле. О ней было написано много – о ее бледном лице, необыкновенной выдержке и достоинстве, о том, что она никого не винила и не собиралась играть на чувствах толпы. Рэтбоун чуть не разорвал газету в клочья. Руки его дрожали от гнева. Гизела отлично сыграла свою роль! То ли случайно, то ли обдуманно, она проделала все безукоризненно. Ни одна актриса не могла бы сравниться с нею.
В репортаже упоминалось и об Оливере: о том, как он осторожно оценил ситуацию, назвав ее безнадежной. И это была правда, хотя юрист и не подозревал, что его сомнения столь очевидны. Но несмотря ни на что, репортаж вселил в него надежду, так как заканчивался он убеждением, что правда о смерти принца Фридриха будет сказана.
Рэтбоун дочитал колонку до конца, чувствуя, как пересохло у него во рту и участился пульс. Там было все: политический анализ противостояния по вопросам независимости и воссоединения, интересы сторон, риск войны, разногласия во фракциях, борьба за власть, идеалистические иллюзии и даже аналогия с революциями в Европе 1848 года.
Заканчивался репортаж похвалой в адрес британской правовой системы и пожеланием ей выполнить свой долг и воспользоваться данной ею для этого почетной возможностью. Автор репортажа писал, что она должна раскрыть перед всем миром правду о том, умер ли принц Фридрих в результате несчастного случая или на английской земле было совершено убийство королевской особы. Справедливость должна восторжествовать, а для этого необходимо знать правду, какой бы неприятной она ни была для некоторых лиц. Подобное ужасное преступление нельзя держать в тайне ради того, чтобы кто-то, кем бы он ни был, избежал неприятностей.
Сэр Оливер отбросил «Таймс» и взял другую газету. Тон ее был совсем иным. Она сосредоточила свое внимание на чисто человеческом аспекте и снова повторила свой призыв не забывать в пылу споров о том, было ли совершено убийство, и политической полемики о том, что слушается дело о клевете. Убитая горем женщина, трагическая и благородная, была обвинена в одном из самых ужасных преступлений. Суд существует не только для того, чтобы доказать правду и изобличить то зло, которое может нанести вред десяткам тысяч граждан, но и для того, чтобы прежде всего защитить права и доброе имя невиновного. Это единственный орган, куда может обратиться несправедливо обвиненный человек, и в цивилизованном обществе он имеет абсолютное и святое право рассчитывать на защиту.
