Однако странно, что кнопка от перчатки осталась не в кармане пальто, а в пиджаке. (В самом деле, перчатки чаще всего держат в кармане пальто. Предположение, что г-н Коямада поднимался на чердак в пальто, абсурдно. Впрочем, и костюм не вполне подходит для такого случая.) Кроме того, стал бы такой богатый человек, как г-н Коямада, зимой ходить в том же костюме, который носил в ноябре? Передо мной вновь возникла зловещая тень чудовища во мраке — Сюндэя Оэ.
А что, если меня ввела в заблуждение одиозная личность г-на Коямады (материал, поистине достойный современного детективного романа)? Тогда, быть может, г-н Коямада не погиб в результате несчастного случая, а был убит?
Сюндэй Оэ… Что и говорить, прочно вошел в мою жизнь этот загадочный призрак.
Стоило сомнению поселиться в моей душе, как все события сразу же представились мне в ином свете. Если задуматься, просто смешно, с какой легкостью я, всего лишь писатель-фантаст, пришел к выводам, изложенным в моей докладной записке. К счастью, я еще не успел переписать ее набело: во-первых, меня не покидало чувство, что в ней что-то не так, а во-вторых, все это время голова у меня была занята Сидзуко. Но теперь моя нерасторопность обернулась благом.
Если основательно вникнуть в существо дела, в нем окажется слишком много улик. Они буквально поджидали меня на каждом шагу, так и просились в руки. А ведь не кто иной, как Сюндэй, писал, что именно в том случае, когда имеешь дело с избытком улик, следует насторожиться.
Прежде всего, нельзя признать убедительным мое утверждение, будто угрожающие письма писал г-н Коямада, ловко подделывая почерк Сюндэя. Еще Хонда говорил мне, что воспроизвести своеобразный стиль Сюндэя очень трудно. Это было тем более не под силу г-ну Коямаде, дельцу, весьма далекому от литературных занятий.
Тут я вспомнил о рассказе Сюндэя под названием «Почтовая марка», в котором повествуется о том, как страдающая истерией жена какого-то профессора медицины из ненависти к мужу подстроила все таким образом, что на него пало подозрение в убийстве. Уликой послужило написанное профессором письмо, в котором он подделал почерк жены. Я подумал о том, что в деле Коямады Сюндэй мог прибегнуть к аналогичному средству, рассчитывая заманить свою жертву в ловушку.
В самом деле, многое представляется перенесенным в жизнь из сочинений Сюндэя Оэ. Так, подсматривание с чердака и роковая кнопка фигурируют в рассказе «Развлечения человека на чердаке», копирование почерка Сюндэя дублирует уловку героини «Почтовой марки», а следы на спине Сидзуко с той же очевидностью внушают мысль о сексуальных извращениях, как и в соответствующем эпизоде из рассказа Сюндэя «Убийство в городе В.». Да что ни возьми: и порезы на теле Коямады, и его труп в туалете на пристани — все детали этого дела явственно свидетельствуют о почерке Сюндэя.
Но не слишком ли очевидна эта цепь совпадений? С начала и до конца над всеми событиями веял призрак Сюндэя Оэ. Мне даже казалось, что и свою докладную записку я составлял, неосознанно следуя его замыслу. Уж не движет ли мной воля Сюндэя?
Не разум, а интуиция подсказывала мне, что где-то Сюндэй все-таки должен быть. Я даже видел холодный, колючий блеск его глаз. Да, но где же?
Обо всем этом я размышлял, лежа поверх одеяла на кровати в своей комнате. В конце концов, устав от всех этих неразрешимых вопросов, я заснул. А когда проснулся, меня осенила ошеломляющая догадка, и, хотя на дворе стояла ночь, я бросился звонить Хонде.
— Послушай, ты говорил мне, что у жены Сюндэя круглое лицо! — закричал я в трубку, как только Хонда подошел к телефону. Некоторое время на другом конце провода царило молчание — видно, Хонда не сразу узнал меня спросонья.
— Да, — наконец откликнулся он.
— Скажи, она носит европейскую прическу?
— Она страдает от зубной боли, не так ли? И часто приклеивает к щеке болеутоляющий пластырь?
— Все верно. Ты что, видел ее?
— Нет, мне рассказывали их бывшие соседи с улицы Сакурагитё. Скажи, пожалуйста, когда ты встречался с ней, у нее по-прежнему болели зубы?
— Да, видно, ей не повезло с зубами.
— Ты не помнишь, пластырь у нее был на правой щеке?
— Точно не помню, но, кажется, на правой.
— А тебе не кажется странным, что молодая женщина, к тому же причесанная на европейский манер, лечит зубы таким старозаветным способом? Сейчас уже никто не пользуется пластырем.
— Да, пожалуй, странно. А почему ты, собственно, спрашиваешь об этом? Неужели тебе удалось напасть на след?
— Кажется, удалось. На днях мы подробно потолкуем с тобой обо всем.
Поговорив с Хондой и убедившись в достоверности известных мне фактов, я сел к столу и до самого утра чертил на бумаге геометрические фигуры, знаки и формулы, так что со стороны могло показаться, что я решаю задачу по математике. Чертил и вымарывал. Чертил и вымарывал.
В течение трех дней Сидзуко не получала от меня писем с просьбой о встрече и в конце концов, не выдержав, сама прислала записку, в которой назначила мне свидание в три часа на следующий день. В этой записке были такие строки: «Быть может, узнав о том, сколь я порочна, Вы охладели ко мне и стали меня избегать?» Как это ни странно, мне не хотелось спешить разуверить ее. Мне была нестерпима сама мысль, что я должен ее увидеть. И все-таки на следующий день я отправился в Нэгиси.
Было начало дня, стояла невыносимая, удушливая жара. Как всегда в преддверии дождливого сезона, низко над головой повисло хмурое небо. Пройдя три или четыре квартала от трамвайной остановки, я почувствовал, как весь покрылся испариной и как взмокла моя шелковая рубашка.
Сидзуко уже ждала меня, сидя на кровати в нашем прохладном амбаре. Здесь, в этой комнате на втором этаже, полы были застелены ковром, в некотором отдалении от кровати стояли кресла, на стенах висело несколько больших зеркал. Сидзуко не жалела денег, чтобы украсить место наших встреч, и не обращала внимания на мои попытки образумить ее.
На Сидзуко было нарядное летнее кимоно из тонкого шелка с черным атласным поясом, расшитым листьями павлонии. Эта одежда и традиционная прическа, весь облик этой женщины, следовавшей вкусам старого Эдо[28] поразительно контрастировали с европейским антуражем комнаты.
Одного взгляда на блестящие душистые волосы Сидзуко, которая и после смерти мужа продолжала так же тщательно заботиться о своей прическе, было достаточно, чтобы вспомнить, как в минуты страсти рассыпался этот пучок, как распадались верхние пряди и как обвивались вокруг ее шеи выбившиеся из прически локоны. Бывало, перед возвращением домой она не меньше получаса проводила у зеркала, приводя в порядок прическу.
