Фрэнк Харрингтон, руководитель берлинского Центра, прибыл к Лизл ровно в четыре часа.
– Тебе, надеюсь, уже надоело спать у Вернера на софе, верно?
Я смотрел на него, но ничего не отвечал.
– Мы действуем в замедленном темпе, – сказал Фрэнк, – но в конце концов новости до нас доходят.
– Ты их принес с собой?
– Я взял все, что нужно.
Он положил на стол и раскрыл дорогой дипломат черной кожи.
– У меня здесь даже указатель улиц от «А» до «Зет», одолженный у тебя в Лондоне. Извини, что так долго не мог вернуть.
– Ничего страшного, Фрэнк, – ответил я, швыряя указатель в свой раскрытый чемодан, чтобы этот нужный справочник здесь не забыть. – А где тот, кто все это доставил?
– Уехал обратно.
– Я думал, он задержится, чтобы я мог с ним побеседовать. Именно этого хотели в Лондоне.
Харрингтон вздохнул.
– Он вернулся к себе, – повторил Харрингтон. – Ты же знаешь, как живут люди в подобных ситуациях. Вчера он стал нервничать и в конце концов ускользнул от нас.
– Очень жаль, – констатировал я.
– Внизу хорошенькая девушка разговаривала с Лизл. Блондинка. Ей не больше восемнадцати. Не знаешь, где она остановилась?
Фрэнк Харрингтон… Щуплый, шестидесятилетний. Бледное лицо с серыми глазами и костистый нос. Черные, коротко подстриженные усы, какие обожают носить солдаты. А вопрос о блондинке – попытка переменить тему разговора. Правда, невзрачный Фрэнк всегда обращал внимание на женщин.
– Не могу тебе сказать, Фрэнк, – отвечал я.
Я начал разбираться в принесенных им бумагах. Некоторые представляли собой стенографические отчеты встреч в Форин Офис, когда сотрудники нашей секретной разведывательной службы отправлялись туда для специальных брифингов. Среди бумаг не замечалось действительно важных материалов, но факт того, что они попали обратно в восточногерманскую разведку, настораживал. Сильно настораживал.
Фрэнк Харрингтон сидел возле крошечного чердачного окна, откуда я обычно запускал бумажные самолетики, и курил вонючую трубку.
– Помнишь, как твой отец организовал вечеринку в честь дня рождения фрау Хенних. – Фрэнк Харрингтон был единственным известным мне человеком, который называл Лизл – фрау Хенних. – В салоне внизу играл оркестр из шести человек, а все представители черного рынка с Потсдаммерплац принесли закуски. Я никогда не видел такого изобилия.
Я поднял голову от бумаг.
Он взмахнул трубкой: какой-то умиротворенный жест.
– Пойми правильно, Бернард. У твоего отца не было ничего общего с черным рынком. Все, кто принес еду, были друзьями фрау Хенних. – Он улыбнулся своим мыслям. – Твой отец никогда не имел дела с черным рынком. Он слыл человеком очень щепетильным, очень благородным и правильным. Многие обыкновенные смертные понимали, как им до него далеко. А таким твой отец стал благодаря совершенствованию над собой. Люди вроде него все одинаковы – не склонны прощать, не склонны идти на компромисс, стремятся все делать по закону. – Он снова поиграл трубкой. – Не обижайся, Бернард. Мы с твоим отцом были близкими людьми. Ты это знаешь.
– Да, знаю, Фрэнк.
– У твоего отца отсутствовало систематическое образование. Школу он бросил четырнадцати лет. Потом просиживал вечера в общественной библиотеке. А в отставку ушел в чине полковника, и последняя его должность – руководитель берлинского Центра, верно? Неплохая карьера для человека без школьного аттестата.
Я перелопатил ворох документов, стараясь отыскать меморандум относительно шифровальных машин.
– Во мне тоже есть эти качества? – спросил я. – Не склонен прощать, не склонен идти на компромисс и стремлюсь все делать в соответствии с законом?
–Послушай, Бернард! Надеюсь, ты не станешь утверждать, что хотел бы посвятить себя университету. Ты берлинец, Бернард. Ты вырос в этом странном старом городе. Ездил на велосипеде по его улицам и аллеям до того, как построили Стену. Ты говоришь на берлинском диалекте, как и все, кто здесь живет. Ты легко можешь сойти за местного жителя. Потому-то нам приходится так долго тебя искать, когда решаешь, что ты должен от нас отдохнуть.
–Ich bin em Berliner[1], -сказал я по-немецки.
Это шутка. Berliner – название пышки. После того как президент Кеннеди на весь мир произнес эти слова, у берлинских карикатуристов был знаменательный день. Все они рисовали говорящие пышки.
– Ты полагаешь, что отец должен был отправить тебя в Англию, где бы ты читал лекции о политике и современных языках? Ты думаешь, что лучше было бы, если бы тебе пришлось выслушивать высказывания оксфордских грамотеев относительно того, в чем Бисмарк допускал ошибки? Или внимать какому-нибудь молодому тьютору, который объясняет, какие предлоги управляют дательным падежом? – Я смолчал. Дело в том, что я не знал ответа. – Черт возьми, парень! Да ты знаешь больше об этой части мира, чем любой выпусник Оксфорда, старайся он хоть всю жизнь!
– Может быть, ты изобразишь все это в письменном виде, Фрэнк?
– Тебя все еще злит, что этот юнец Дики Крайер получил такой пост? Ну, твой гнев понятен. Я четко высказал свое мнение, находясь здесь. Можешь в этом не сомневаться.
– Я знаю, Фрэнк, что ты это сделал, – сказал я, выравнивая пачку бумаг так, чтобы она могла войти обратно в бумажный конверт. – Но факт состоит в том, что в Оксфорде и Кембридже ты не просто изучаешь историю и грамматику, но ты узнаешь и людей, с кем там встречаешься. И во всей дальнейшей деятельности зависишь от суждений, выработанных там. То, что я знал улицы и аллеи этого старого грязного города, не принималось во внимание, когда речь шла о вакантном месте.
Фрэнк Харрингтон снова затянулся трубкой.
– И к тому же Крайер был моложе тебя и меньше тебя прослужил.
– Не сыпь соль на раны, Фрэнк, – сказал я.
Он рассмеялся. Мне было немного не по себе от того, что в Лондоне я назвал его старой бабой, но это ведь не могло повлиять на его карьеру. Фрэнк мог уйти в отставку в любой момент, и для него не составит труда уехать из Берлина. Он ненавидел этот город открыто.
– Дай-ка я напишу генеральному директору, – сказал Фрэнк, словно вдохновленный внезапно пришедшей идеей. – Еще во время войны мы проходили подготовку вместе со стариком.
– Ради Бога, не нужно!
Беда с этим Фрэнком. Подобно Лизл, он всегда хотел обращаться со мной, как с девятнадцатилетним мальчишкой, готовящимся поступить на первую работу. Конечно же, он был не столько старой бабой, сколько доброжелательной пожилой тетушкой.
– И каково же твое мнение об этой макулатуре? – спросил он, засовывая спичку в трубку.
– Чушь, – ответил я. – В Москве кто-то постарался и насочинял всякой всячины, чтобы мы немного поволновались.
Фрэнк кивнул.
–Я знал, что ты это скажешь. Ты так и должен был сказать, Бернард. Независимо от того, что это, ты должен был произнести слово чушь.
– Угостить тебя стаканчиком? – предложил я.
– Лучше вернусь обратно в офис и пропущу это дерьмо через бумагорезку.
– Ладно, – сказал я.
В Лондоне, как он догадался, хотели, чтобы бумаги уничтожили. Может быть, он проработал здесь слишком долго.
– Тебе, наверное, захочется проехаться по городу и встретиться с некоторыми знакомыми, как мне кажется.
– Пожалуй, нет, Фрэнк.
Он улыбнулся и выпустил дым из трубки.
– Всегда помню тебя таким, Бернард. Не любил, чтобы кто-то знал, что у тебя на уме. – Если не ошибаюсь, Фрэнк говорил это, еще когда я был ребенком. – Ну, а я жду тебя завтра вечером. Оденься по своему усмотрению. Пообедаем, чем Бог послал.
После его ухода я подошел к чемодану, чтобы достать свежую рубашку. Из уличного указателя, что вернул Фрэнк, выпала книжная закладка, сделанная из сложенного куска какого-то конверта. Получатель – фрау Харрингтон, но адрес состоял лишь из номера абонементного ящика и почтового кода. Таков был непростой путь, каким письмо могло попасть к жене Фрэнка. Я сунул адрес в бумажник.
