— Я знаю. Она сказала мне. Однако ответь честно: ты удивлен ее поступком? Посмотри на себя! На кого ты стал похож? Ты опускаешься! И вид у тебя стал каким-то потасканным. Ты не хочешь смотреть правде в глаза!
— А что является правдой?
Тут его шурин поднял вверх обе руки, и Тилль увидел под мышками Скании большие пятна от пота.
— Если этот ублюдок не говорит нам, где мы можем найти Макса…
Тут Оливер закашлялся, словно у него сильно запершило в горле, а потом все-таки продолжил:
— Я имею в виду, что ты знаешь, как это произошло с другими детьми. Ты ведь читал отчеты полицейских репортеров, из которых ясно следует, что если бы этот монстр не привел нас к месту, где он спрятал трупы, то мы никогда бы их не нашли — так хорошо Трамниц закопал свои жертвы. В недрах старой свалки и так глубоко, что даже собаки, питающиеся падалью, не смогли бы откопать их. Но с тех пор, пока он находится под стражей…
— Он больше не разговаривает. Не произносит ни звука. Молчит, — перебил его Тилль и закрыл глаза.
После первого сделанного им признания Трамниц по совету своей адвокатши замолчал, поставив таким образом Тилля в самое худшее положение — пребывать в неизвестности о судьбе своего сына. Но так как Германия являлась правовым государством, даже одна только угроза применения пыток при допросе могла привести дознавателей к серьезному наказанию. И было совсем не важно, что речь шла о настоящем монстре. В результате любая возможность силой заставить этого зверя заговорить исключалась.
Любая, кроме…
В этот момент в голову Тилля пришла одна мысль. Она являлась настолько абсурдной, что ее трудно было выразить словами. Тем не менее эта мысль впервые за долгое время подняла ему настроение.
— Что бы вы сделали с обвиняемым, если бы у вас появилась такая возможность? Насколько вы уверены, что мой сын на совести именно Трамница? — спросил Тилль.
— До недавнего времени наше предположение составляло девяносто девять процентов, но час назад у нас появилась стопроцентная уверенность, — ответил Скания.
— Почему?
— Следствию удалось кое-что найти. Собственно, поэтому я и пришел.
Тиллю стало плохо. У него закружилась голова, и, чтобы не упасть, он вынужден был опереться на стул, стоявший перед телевизором.
— Что? — с трудом сдерживаясь, чтобы не закричать, спросил несчастный отец. — Что вы нашли?
Каждое слово стоило ему невероятных усилий. В ответ Скания раскрыл ладонь своей мощной ручищи, но Тилль сначала ничего не смог распознать в пробивавшихся сквозь жалюзи лучиках света, в которых играли частички пыли. Он стоял столь неудачно, что эти лучи буквально слепили его, но потом, приглядевшись, несчастный отец увидел это.
В руках Скания держал маленький белый предмет, и он был… из пластика!
— Люк Скайуокер, — прошептал Тилль и отшатнулся, словно фигурка из конструктора на ладони Скании могла взорваться. — Где его нашли?
— На тумбочке Трамница, когда его доставляли в операционную. Эта свинья, находясь в психушке, выставила свой трофей на всеобщее обозрение. А кроме того, есть и еще кое-что.
— Еще одно доказательство?
— Возможно.
При этих словах складки кожи под подбородком Скании обозначились еще резче. Немного помолчав, он добавил:
— Ходят слухи. «Тюремное радио», так сказать.
— И что это за слухи?
— О том, что Трамниц якобы похвалялся, что в клинике начал вести дневник, в котором он описывает свои преступления.
Глава 7
Фридер
— Фридер? — раздался голос в мобильнике хирурга.
Услышав свою фамилию, произнесенную человеком, звонившим с незнакомого номера, врач, сидя за письменным столом, с раздражением откинулся на спинку стула. Он только что собирался встать, чтобы покинуть предоставленный ему кабинет, и направиться в операционную «Каменной клиники».
— Мне очень неловко, что приходится вас беспокоить, — отчетливо проговорил незнакомец.
И тем не менее его голос звучал как-то отдаленно, грозя утонуть в монотонном шуме бушевавшего за окнами кабинета ливня. Здесь, на втором этаже клиники, порывы ветра, попадая в вентиляционные и лифтовые шахты, производили звуки, напоминавшие завывания насмерть перепуганной собаки.
— С кем я говорю? — нетерпеливо уточнил Фридер.
— Меня зовут Тилль Беркхофф. Я отец Макса.
«О боже!» — подумал Фридер, невольно сделав глотательное движение и неосознанно кивнув.
Теперь он понял, с кем разговаривает и чего желает от него этот несчастный человек. Сердце у врача непроизвольно забилось сильнее. Пульс у Фридера участился, и его бросило в жар.
— Как вы узнали мой номер? — спросил он.
— У меня, как бывшего брандмейстера, все еще сохранились хорошие связи с нужными людьми.
Фридер схватился за воротник и ослабил верхнюю пуговицу на своей розовой рубашке поло. Розовый был любимым цветом хирурга, поскольку Хартмут считал, что он хорошо подходит к его загорелому лицу. Не зря же ему часами приходилось лежать в солярии.
— Послушайте, — сказал он. — Я не имею права говорить с вами о моих пациентах.
— А я и не собираюсь говорить о них. Мне надо, чтобы вы кое-что для меня сделали.
В голосе звонившего человека ощущалась переполнявшая его ярость, и Фридеру сразу стало ясно, что именно подразумевал Беркхофф под этими словами. Он мог бы сказать и иначе, приблизительно так: «устранить проблему», «помочь восторжествовать справедливости» или «сэкономить много денег налогоплательщиков».
— Вы наш разговор записываете? — поинтересовался Фри-дер и потушил настольную лампу.
Ему действительно пора было отправляться в операционную и начинать подготовку к операции.
— Речь идет о моем сыне, — зло прошипел Беркхофф, внезапно обратив свой гнев непосредственно на Фридера.
— Прошу прощения, я не это имел в виду. Просто, просто так… — Он немного замялся. — Я и представить себе не могу, чего вы от меня хотите, — произнес хирург и подумал: «Хотя его можно понять. Мне тоже хотелось бы, чтобы человек, похитивший и убивший моего сына, закончил свою жизнь в страшных мучениях».
Ход его мыслей прервал жесткий голос Беркхоффа:
— Неправда! Все вы знаете!
— Нет! — Руки у Фридера начали подрагивать. — Я не могу и не хочу убивать человека!
Он сознательно произнес это достаточно громко и как можно честнее на тот случай, если Беркхофф все же производил запись их разговора. Однако, к его удивлению, Тилль произнес совсем не то, чего он ожидал:
— А вам и не надо этого делать.
— Чего же вы хотите?
В телефоне послышалось сопение. Беркхофф коротко извинился, прочистил нос и заявил:
— Я прошу вас сделать совершенно противоположное.
— Не понял.
— Я прошу, нет, умоляю вас сделать все возможное, чтобы Гвидо Трамниц выкарабкался. Ему необходимо пережить операцию, понимаете? Ведь он единственный, кто знает, что случилось с моим сыном. Трамниц должен раскрыть свой секрет, а не уносить его с собой в могилу.
— Хорошо, хорошо, — тронутый такими словами, ответил Фридер. — Я сделаю все, что смогу.
Высказанная эмоционально и довольно неожиданная, но вполне понятная просьба несчастного отца действительно тронула его за душу. Когда он закончил разговор, пальцы у него дрожали так сильно, что сразу стало ясно: у хирурга не оставалось иного выбора. Чтобы успокоиться, Фридер выдвинул ящик своего письменного стола и сделал глоток. Небольшой, всего двадцать миллилитров.
Глава 8
Тилль
— «П-пациент»? — удивился Скания.
— Да!
— Никогда не слышал о таких. Что означает буква «П»?
— «П» — начальная буква слова «прикрытие». Я хочу, чтобы ты внедрил меня в клинику.
— К Трамницу?
— Совершенно верно. Как заключенного.
С этими словами Тилль, которому разговор, все более приобретавший характер допроса, начал действовать на нервы, отвернулся от шурина и посмотрел в окно. В это время, несмотря на моросивший осенний дождь, порыв ветра подхватил с тротуара пластиковый пакет, поднял его в воздух и бросил на ветку плакучей ивы, где он и остался трепетать, словно последний обрывок разорванного в клочья паруса.
