визиту?
— Кузнецов, — представился он, вынимая из внутреннего кармана удостоверение в красной обложке с золотым тиснением. — Это мой коллега товарищ Соколов. Вам необходимо проехать с нами.
Удостоверение мелькнуло перед глазами — слишком быстро, чтобы разглядеть что-то, кроме фотографии и печати.
— Могу я узнать причину? — в её голосе звучала вежливая заинтересованность, будто речь шла о приглашении на премьеру, а не о визите сотрудников госбезопасности.
— На месте узнаете, — отрезал Кузнецов. — Собирайтесь. Возьмите документы.
Молодой — Соколов — всё это время молчал, оглядывая комнату. Его взгляд скользил по книжным полкам, задерживался на фотографиях, оценивал обстановку. Ольга физически ощущала этот взгляд — холодный, препарирующий её жизнь.
— Мне нужно предупредить на работе, — сказала она. — Сегодня репетиция.
— Не беспокойтесь, — ответил Кузнецов с фальшивой любезностью. — Мы уже уведомили руководство вашего театра.
Это прозвучало как приговор. Ольга почувствовала, как внутри всё холодеет, но лицо осталось непроницаемым.
— Хорошо, — кивнула она. — Позвольте взять сумочку и пальто.
Соколов сделал шаг в сторону, пропуская её к вешалке. Ольга сняла тёмно-коричневое пальто с поношенным меховым воротником — единственное приличное, оставшееся от матери. Рядом на крючке висела потёртая кожаная сумочка. Она проверила содержимое: паспорт, профсоюзный билет, несколько рублей, ключи, носовой платок с вышитыми инициалами. Всё на месте.
Кузнецов стоял у двери, нетерпеливо постукивая носком ботинка по полу.
— Готовы? — спросил он.
— Да, — ответила Ольга, надевая шляпку. — Готова.
В этот момент дверь соседней комнаты приоткрылась, и в щели показалось лицо Лёвы. Он явно слышал весь разговор — стены в старом доме были тонкими. Его глаза, расширенные от тревоги, встретились с глазами Ольги.
Соколов резко обернулся, рука его дёрнулась к внутреннему карману пальто. Лёва замер.
— Это мой сосед, — быстро сказала Ольга. — Лёва, доброе утро. Эти товарищи пригласили меня на беседу. Я вернусь… — она запнулась, — …когда закончу.
Лёва смотрел на неё с отчаянной беспомощностью. Ещё вчера они были так близки. А теперь между ними словно пролегла пропасть.
— Может, вам нужна помощь? — неловко спросил он, обращаясь к Ольге, но глядя на сотрудников. — Я мог бы…
— Всё в порядке, Лёва, — перебила она. — Я скоро вернусь.
Она кивнула ему, вкладывая в этот жест всё, что не могла сказать вслух. Лёва сжал губы и кивнул в ответ.
— Пора, — сказал Кузнецов.
Они спускались по лестнице — Ольга впереди, Кузнецов за ней, Соколов замыкал. Старые ступени скрипели под шагами. У входа в подъезд они столкнулись со стариком Семёнычем, тащившим пустое мусорное ведро. Его глаза расширились при виде Ольги между двумя мужчинами в одинаковых серых пальто. Он прижался к стене, пропуская их, и только когда они прошли, за спинами звякнуло о ступеньку упавшее ведро.
Во дворе ждала чёрная «Победа» — без опознавательных знаков, но с характерной антенной на крыше. Стёкла затонированы. Водитель в кожаной куртке и кепке сидел за рулём, глядя прямо перед собой.
Январское утро встретило промозглым холодом и мокрым снегом. За ночь потеплело, и сугробы осели, почернели, растеклись лужами по асфальту. Дворник в ватнике лениво скрёб тротуар. Где-то громыхал трамвай, люди спешили на работу, втянув головы в плечи.
Соколов открыл заднюю дверцу и жестом предложил Ольге сесть. Она на мгновение замешкалась, оглядываясь на окна дома. В одном мелькнуло лицо Лёвы — бледное, встревоженное. Ольга едва заметно кивнула и села в машину.
Салон был прокурен и пропитан запахом мужского одеколона. Кожаные сиденья потрескались от времени. Кузнецов сел рядом, постучал по перегородке, и машина тронулась.
Они ехали по утренней Москве — мимо старых особняков, переделанных в коммуналки, мимо серых послевоенных домов с лепниной на фасадах, мимо сталинских высоток, вонзавшихся в низкое небо. Город жил обычной жизнью: женщины с авоськами выстраивались у магазинов, рабочие в телогрейках курили у заводских ворот, студенты с портфелями спешили на лекции.
Ольга смотрела в окно, стараясь запомнить каждую деталь. Её спокойствие давалось ценой огромного внутреннего напряжения.
— Курите? — вдруг спросил Кузнецов, доставая пачку «Казбека».
— Нет, спасибо.
— Правильно, — кивнул он, закуривая. — Женщине не идёт. Особенно актрисе.
Он выпустил струю дыма. Ольга поморщилась от резкого запаха.
Машина свернула на проезд Серова, и впереди выросло массивное жёлтое здание с колоннами. Окна верхних этажей отражали серое небо, нижние были занавешены тяжёлыми шторами.
Внутри всё сжалось от страха. Это место имело зловещую репутацию — оттуда редко возвращались с хорошими новостями. Мать рассказывала, как в тридцать седьмом соседа увезли на Лубянку, и больше его никто не видел. А ведь он был партийным работником, верил в систему, ходил на демонстрации…
Ольга почувствовала, как на лбу выступил пот, и незаметно вытерла его краем перчатки. Внешне она оставалась спокойной — годы актёрской практики научили контролировать лицо. Но внутри кипел ад.
Она перебирала всё, что могло заинтересовать органы. Визиты на дачу Кривошеина? Но там бывали куда более высокопоставленные люди. Скандал с матерью Алины? Ольга вздрогнула, вспомнив крики и то, как сотрудники выволакивали женщину под руки. Неужели эта история получила продолжение?
«Победа» притормозила у бокового входа. Водитель вышел и открыл дверь. Ольга глубоко вдохнула и вышла из машины. Мокрый снег падал на лицо, волосы, пальто. Она подняла голову — серое небо в просвете между жёлтыми стенами. Свобода казалась такой близкой и такой недостижимой.
— Проходите, — сказал Соколов, указывая на тяжёлую дверь.
Ольга расправила плечи и направилась ко входу.
Комната для допросов встретила промозглой прохладой. Массивный дубовый стол, два стула напротив друг друга, узкое окно с плотными шторами, пропускающими лишь тусклую полосу света. В углу торшер с зелёным абажуром бросал жёлтый круг на столешницу, оставляя лица в полутени. На стене — портрет Ленина в кепке, с прищуренным взглядом. Рядом герб СССР. В воздухе висел запах табака, смешанный с ароматом канцелярского клея и старой бумаги.
За столом сидел мужчина лет тридцати пяти, разбирая бумаги в папке с грифом «Секретно». Пальцы двигались методично, с выверенной точностью. Лицо — острые скулы, тонкие губы, глубоко посаженные глаза — казалось вырезанным из камня. Ни один мускул не дрогнул, когда он поднял взгляд на вошедшую.
Трофим Терняев молча указал на стул напротив. Ольга прошла через комнату, чувствуя, как каблуки тонут в тишине. Она села, положив сумочку на колени и сложив на ней руки. Спина прямая, подбородок приподнят — поза, отработанная годами на сцене.
— Литарина Ольга Михайловна, тридцать пятого года рождения, актриса театра имени Вахтангова, незамужняя, — произнёс Терняев, не глядя в бумаги.
— Да, это я, — ответила Ольга.
Терняев поднял глаза — светло-серые, почти прозрачные. Этот взгляд она уже видела: у режиссёров на пробах,
