Что-то в тоне Гуляева заставило Вербова вернуться. Он взял белевшую в темноте пачку бумаги и выбежал на центральную аллею.
Прошло десять-пятнадцать минут. Гуляев, полузакрыв глаза, удобно сидел, откинувшись на спинку скамейки, когда Вербов медленно вернулся в нишу и сел рядом.
— Кто вы, Гуляев?
— Это только копии, оригиналы хранятся в надежном месте. Есть еще фотография дачи, построенной вами в Кратове. Вы продали ее за 150 тысяч. В течение пяти лет вашей деятельности в ОСУ у меня накопилось около сотни документов. — Гуляев говорил спокойно, не повышая голоса..
— Кто вы, Гуляев? — волнуясь, спросил его Вербов.
— Вы все это время думали о себе: какой я ловкий, как легко и смело я плаваю в этих водах, а ведь без меня вы бы давно потерпели крушение, — все так же, не отвечая на вопрос, говорил Гуляев.
— Я спрашиваю вас, кто вы, Гуляев?
— Незримо я поддерживал вас, заботливо направлял ваш путь. Я, как опытный садовник, выращивал вас, экзотический цветок, на этом красном суглинке. Пора вашего цветения настала.
— Не понимаю, что вы от меня хотите?! — все более волнуясь, спросил Вербов.
— Вы и я — мы оба за чертой закона…
— Неправда!.. — перебил его Вербов.
— Вы и я — мы оба боремся за жизнь, — повысив голос, продолжал Гуляев. — Это война, и война в потемках.
— Я политикой не занимаюсь, — бросил Вербов.
— Наивно и глупо. У вас острые зубы и повадки хищника. Вы бродили в стороне от дорог и пришли к нам.
— Кто вы?
— Это вам не обязательно знать. Меня интересует Карманова. Вы укрепите с ней связь и…
— На каком основании вы мне приказываете?! — перебил его Вербов.
— На основании документов, копии которых у вас в руках, — спокойно ответил Гуляев.
— А если я откажусь?
— Оригиналы всех этих документов будут завтра переданы прокурору.
— Чего вы этим достигнете?
— Избавлюсь от вас и заслужу благодарность.
— А если я на первом же допросе следствия выдам вас?!
— Клевете никто не поверит. Я честный человек, — Гуляев усмехнулся и добавил. — По крайней мере у меня такая репутация. Я не присвоил себе ни одной копейки.
— Да, вы честный человек, — не без иронии заметил Вербов.
— И прекратите все эти безрассудные комбинации с лесом, кирпичом и железом! Если вам будут нужны деньги — скажите мне.
— Есть какая-нибудь реальная опасность? — тревожно спросил Вербов.
— Диспетчер ОСУ округа майор Никитин очень внимательно к вам присматривается…
— Только и всего? Никитин присматривается не только ко мне. Несколько дней тому назад я вошел неожиданно в кабинет Никитина, когда он изучал ваше личное дело, Гуляев.
— Что?! — резко спросил он и уже спокойно объяснил: — Меня Шабров премировал месячным окладом, копию приказа вложили в мое личное дело, очевидно, и вся причина. Вернемся к делу. Вы красивый мужчина, будьте скромнее в желаниях, это больше нравится женщинам. К деятельности Кармановой-конструктора не проявляйте никакого интереса, это может ее спугнуть. Если нужно, сделайте ей предложение. Я приготовил вам отличный свадебный подарок.
— Вы очень любезны, — иронически заметил Вербов. — Я могу подумать?
— Вы не можете думать, это решено. Вы будете делать то, что я вам говорю.
— Хорошо, вы схватили меня за горло, у меня нет выхода. Но предупреждаю вас…
— Условия ставлю я, понятно? — перебил его Гуляев. — Идите, нам не следует выходить вместе, и верните мне копии документов.
Бросив копии документов на колени Гуляева, Вербов вышел из ниши и ушел по аллее направо.
«Итак, Никитин брал к себе в кабинет мое личное дело. Никитин был первым человеком, перешагнувшим порог моей комнаты. Соседке по дому понадобилась пишущая машинка, и она, в течение шести лет избегая близкого знакомства с Бодягиной, пришла к ней с этой странной просьбой». Сопоставляя эти факты, рассматривая их со всех точек зрения, стараясь вспомнить во всех мельчайших подробностях свои встречи и беседы с Никитиным, Гуляев еще долго сидел на скамейке.
32. КАК ЧЕЛОВЕК
Было еще очень рано, когда Трофим Фаддеевич открыл глаза. Он проснулся с ощущением необычайного душевного равновесия и покоя. Старик встал, немного размялся после неудобного сна в кресле и настежь распахнул окно.
В комнату ворвался чистый воздух раннего утра. Тонкие ребристые облака, еще окрашенные яркими красками зари, недвижно стояла в небе.
Из-под резного наличника окна выпорхнула серая мухоловка. Она взлетела на верхушку акации, оглашая воздух своим посвистом, ей ответил скворец-пересмешник, защебетала белая трясогузка, в мелодичную, скорбную песню дрозда врезалась звучная трель щегла, птичий перехлест звенел и переливался, смешиваясь с жужжанием и звоном стрекоз.
Трофим Фаддеевич придвинул кресло и сел у окна. Он сидел долго, на его глазах гряда пламеневших облаков стала золотисто-желтой. Скворец доверчиво слетел на подоконник, наклонил голову, заглянув в комнату, и улетел. С порывом легкого ветра донеслось:
— Доброе утро, товарищи! Начинаем урок гимнастики… — и затем звуки маршевой музыки, точно морские волны, то плескались у самого окна, то уходили и затихали вдали.
В восемь часов утра пришел Гуляев… Старик не встал к нему навстречу и не ответил на приветствие.
Пользуясь тем, что и калитка и входная дверь с ночи были не заперты, Гуляев прошел в комнату. Первое, на что он обратил внимание, была пачка денег на столе. Когда он уходил вчера, этой пачки не было. А главное: у Ступина от вчерашней растерянности и страха не осталось и следа, он был спокоен и в глазах его Гуляев примечал насмешливые огоньки.
— Старик меня выдаст, — подумал Гуляев и сказал:
— Я бы хотел, Трофим Фаддеевич, чтобы вы забыли все то, что произошло между нами вчера. Я много выпил до прихода к вам и зло пошутил.
— Как же, как же, кто старое вспомянет, тому глаз вон, — ответил старик.
— В знак того, что вы действительно на меня не сердитесь, давайте допьем, Трофим Фаддеевич, это вино, — предложил Гуляев.
— Как же, как же, давайте допьем, — согласился он и, точно заговорщик, подмигнул Вадику. Старику казалось, что Вадик смотрел на него с портрета и гордость за своего отца светилась в его насмешливых глазах.
Ступин подошел к окну, но никого не увидел
Гуляев налил оставшееся вино в два стакана, прислушался и сказал:
— Трофим Фаддеевич, кажется, в калитку стучат, я, очевидно, закрыл ее.
Ступин подошел к окну, но никого не увидел. Он высунулся в окно и крикнул:
— Кто там?.. — но ему никто не ответил. Когда старик повернулся от окна, Гуляев, предупредительно передавая ему стакан с вином, сказал:
— Померещилось, это бывает, старость. Пью, Трофим Фаддеевич, за многие лета вашей жизни! — он медленно, маленькими глотками выпил свое вино, а Ступин, мысленно чокнувшись с Вадиком, выпил вино залпом и недовольно поморщился — вино горчило.
Как бы угадывая его мысли, Гуляев сказал:
— Вино горчит, всю ночь простояла бутылка открытой, — и добавил: — Надо вымыть стаканы, нечего мух спаивать. Не беспокойтесь, я вымою сам, — закончил он и, захватив посуду, вышел в прихожую, где в ведре, он это знал, стояла вода. Вернувшись в комнату, сказал:
— Пошли, Трофим Фаддеевич, трудиться?
— Пошли, — согласился Ступин.
Он закрыл окно, сунул в боковой карман лежащую на столе пачку денег, запер дверь и вышел на улицу, где его уже поджидал Гуляев. Им было по дороге только до угла. Здесь они простились: Гуляев свернул направо, а Ступин пошел налево к центру, к отделению Госбанка.
Старик бодро шел вниз по улице. Праздничное настроение не покидало его. Он только теперь понял, как тяготили его эти деньги, каким тяжелым грузом лежали они на его совести. Он шел, и ему хотелось петь. Он улыбался встречным знакомым, радовался яркой зеленой листве, видел высоко в голубеющем небе полет птицы, и… вдруг покачнулся голубой купол неба, старик схватился за сердце, колени его подогнулись и он тяжело опустился на гранитные ступеньки подъезда.
