запрокинул голову и рассмеялся. Хриплый хохот потонул в гуле насосов.
– Конечно, больной, как все тут. Молодой, разуй глаза. – Он ткнул гаечным ключом в молчащий третий насос. – Ему сорок лет. А тем двум – за тридцать. Железякам на очистных – и того больше. Все должно было развалиться до твоего рождения. Но работает. Ха! Заметь, никто не спрашивает почему. Всем насрать.
– Зачем вы убили Леру? – спросил Макс, сжимая кулаки.
– Чтобы очистные работали! – заорал Денис Никитич. – Чтобы сраный город не затопило говном, чтобы вода не разнесла мои очистные! Вы – вы все, офисные ублюдки, только гадите. Пока вас не касается – не почешетесь. Ненавижу городских жмотов!
Грохочущий стук вгрызся в мозг. Трубы от насосов затряслись сильнее, вот-вот возникнет щель – и мутная вода собьет с ног.
Денис Никитич тяжело дышал.
– Леру за что? – выдохнул Макс. В животе противно дрожало. – А Костян помогал вам убивать. Что, растрепать обо всем грозил – совесть заела?
– Идиот, – закатил глаза Денис Никитич. – Костян угробил станцию. Я тут жил, в этой камере, я тут ночевал – искал поломку. А этот урод молчал, что не прочистил колодцы, – и теперь нас топит. Там пробка. Вода скоро хлынет обратно в город. Запас, который дала смерть твоей Леры, кончился слишком быстро. Вода снова в ярости. Но после жертвы скоро стихнет, и я прочищу колодцы сам.
– Не стихнет! – выкрикнул Макс. – Сирены орут. Все ломается там, снаружи!
Денис Никитич побледнел так, что в тусклом свете стало заметно.
– Не может быть, – прохрипел он. – Жертва принята. Вода должна успокоиться. Ей хватало одного человека в год. Костян и так внеурочный.
Под ребрами заныло.
Почему никто не искал погибших новичков? Вспомнилось худое лицо шустрого полицейского, быстрое оформление документов.
Дышать стало больно.
– Вы лжете, – выдавил Макс, зажмурившись. – Вы хотите затопить город и убить всех, Костян сказал… – Он заозирался.
А где?
Фигура Дениса Никитича металась у стены, где мигали огни на панели управления – желтые, зеленые, красные. Пол затрясся сильнее. Вибрация пробрала тело так, что ослабели колени.
Макс заковылял к панели. Что за?..
Впотьмах наверху раздался утробный рев. Вертикальные трубы шириной в два обхвата затряслись. Макс шарахнулся в сторону. Денис Никитич обернулся – лицо его исказилось отчаянием. Он рванул какой-то рычаг.
Ступни прострелила дрожь. С грохотом заработал третий, самый древний насос. Макс оглох на доли мгновения. Лицо Дениса Никитича застыло в напряжении: глаза сощурены, рот приоткрыт.
Секунда… Другая… Огромные заклепки на трубах задрожали, приподнимаясь. Покатые круглые бока заходили ходуном. Макс ощутил, как слипшиеся волосы на затылке встают дыбом.
– Не-ет, – простонал Денис Никитич. – Бежим!
Он ринулся к неприметной дверце рядом с лифтом. А Макс в оцепенении смотрел, как вылетают один за другим болты и труба прямо на глазах разламывается на куски.
Желто-бурый в техническом свете фонтан ударил из куска трубы – смял металл как бумагу. Пена запузырилась на бетоне, подобралась к кроссовкам… От запаха запершило в горле.
Свет мигнул и вырубился. Зажглись красные аварийные лампы.
Сердце оборвалось. Макс отмер и бросился бегом – в неприметную дверцу. Ввысь уходила узкая винтовая лестница. Мелькали подошвы Дениса Никитича. Макс ринулся за ним.
Внизу на ступеньках зашипела вода.
– Зачем вы это сделали? – проорал Макс на бегу.
– Обводная линия! – донеслось сверху. – Чтобы не затопило город – хотел перекинуть воду в обход! Мимо забитых колодцев, мимо очистных сразу в реку. Но вода не захотела!
Макс задыхался. Ледяные поручни обжигали руки. В темноте клокотала, поднимаясь, пена.
– Какая… вода, – просипел он, – просто насос… старый!
Далекий вой сирен превратился в непрерывный гул.
Внутри все горело от бега, от стылого ужаса и от… ярости. Догнать Дениса Никитича, схватить за грудки, встряхнуть. Размозжить череп о бетон, швырнуть вниз – в вонючую маслянистую пену.
Он бежал и на пролет, на полпролета опережал бурлящую пену. Впереди мелькнуло что-то – Макс с размаху впечатался в шершавую спецовку. Жесткие пальцы сдавили локоть. Миг – и выкрутили руки, придавили к перилам.
– Эй, молодой, – спокойно сказал Денис Никитич. – Одной жертвы оказалось мало. Я не позволю разнести мою территорию.
Макс увидел близко-близко беспощадные серые, выцветшие глаза. Понимание заморозило – не вздохнуть. В кроссовках стало скользко и мокро, штанины набрякли.
– Передай спасибо Лере. На ней мы продержались полгода. Вперед, молодой!
Удар под дых выбил искры из глаз. Мир померк, висок пронзила боль – холод металла. Макс покатился вниз, судорожно хватаясь за все подряд. Склизкая вода забила рот.
Она смогла. Она вырвалась, торжествуя, смяла ошметки шершавого и гладкого с заклепками, за которые цепляешься. Уперлась во что-то твердое, оставленное помощником того хитрого ходячего сгустка. Оттолкнулась, набрала мощь и хлынула вспять.
Цель близка – вернуться туда, где много-много ходячих сгустков, которые сливают в нее липкое, едкое, скользкое – заставляют меняться, перестраивать частицы, запоминать что-то… Что-то не то.
Она знала, что когда-то помнила совсем другое, и не было столько злобы, но она менялась под влиянием сгустков слишком долго.
Хорошо бы поймать хитрый сгусток, который столько лет измывался над ней – запирал в твердом и шершавом, прокручивал между гладким и острым, заливал едким. А потом выпускал на простор – но оттуда ее засасывали снова, чтобы в других клетках перемолоть и отправить обратно. В узкие ходы гладкого – извилистые, душные.
Вытекать из них приходилось тонкими струйками. Ходячие сгустки нагревали ее – так что частицы бесновались внутри, а потом поглощали. О, она брала свое! Впитывалась всюду, где могла… В отместку меняла частицы самой себя внутри ходячих сгустков.
Чтобы потом, когда доберется и разорвет их всех, легче переварить.
Может, она поймает-таки виновника всех бед. Хитрый мерзкий сгусток. Попадись он ей – надолго бы затихла, пока с ним разберется. Пока считает все, что знают его частицы.
Но нет. Взамен себя хитрец подкидывал других – сегодня тоже. Хватит! Она добудет свое сама.
Она разыщет все ходячие сгустки. Достанет их по узким ходам гладкого с заклепками – затянет в себя, разорвет на частицы. Некому будет сливать в нее едкое и скользкое, вынуждая запоминать чужое.
И она вспомнит. Вспомнит, что было до… До всего?
Денис Никитич застыл на краю приемной камеры. Мутная вода пузырилась сквозь решетку, заливала ноги по щиколотку. Он не чувствовал ни вони, ни холода.
Он смотрел.
Лучи прожекторов выхватывали тут и там пятна разрухи: покореженные шнеки-транспортеры, вырванные из гнезд металлические мостики, скрученные в дугу.
