слушай мою команду! – Голос Ляшенко зазвенел перетянутой струной, глаза превратились в щелочки. – На позицию станови-ись! Винтари н-на изготовку!
Спичка сломалась – трудно держать коробок и цигарку одной рукой, а карабин сейчас не опустишь. Станица большая, хаты за площадью тонут в зелени, из любого окна может глянуть нацеленный ствол.
– Значит так, разлюбезные граждане! Вашу эту молчанку считаю контрреволюционным заговором, потому карать за нее будем по всей строгости! Детишек и баб не тронем, а вы уж не обессудьте, старые! Ну, как вам такой расклад?!
Вторая спичка сломалась тоже – пальцы вдруг задрожали. В жирной, безветренной тишине закудахтала курица, смолкла, стал слышен звон мушиной стаи у карагача.
– Семенов, Ковальчук, к стрельбе гото-овсь!
Лязгнули затворы, два карабина поднялись и загуляли стволами будто пьяные.
– Как расклад, говорю?! Не по нраву?! Может, кто чего сказать решил, душу свою облегчить?!
Молчание. Хмурые лица, сжатые кулаки, взгляды исподлобья. Тот, что у стенки, улыбнулся вдруг и кивнул всем сразу – одобрил.
– Не желаете, значит?! Ну ладно! Це-ельсь!
– Погоди, командир. К чему горячиться-то?
Голос негромкий, а прозвучал весомее колокола. Все как один обернулись.
– В расход – дело нехитрое, только Бес ведь урона не понесет. Давай, может, по-другому?
Ляшенко с ответом помедлил. Глядел на Калюжного, желваки под кожей гуляли все сильней. Пару лет назад, по слухам, шею будущего комвзвода черканула офицерская шашка, не задев ни жил, ни хребта, – извернулся, зарубил двух корниловцев, но не мог с тех пор держать голову прямо, и речь иногда сбивалась.
– По-другому, значит? – переспросил тихо, будто сам у себя. – Они нас так вот, а мы д-добренькие?
– Злыми надо быть с врагом, командир. Это ж разве враги?
Зря сказал – комвзвода будто кнутом хлестнули, лицо начало багроветь даже сквозь загар. Подошел стремительно, Никите пришлось отшагнуть, а вот Калюжный остался на месте. Тоже с виду не герой: коренаст, в линялой форме, рослому Ляшенко едва по плечо, но нависнуть над ним у командира почему-то не вышло.
– Ты чего творишь, Мокей Саввич? Решил меня уронить перед всеми?
– А ты меня шлепни, Степан Кондратьич. И ребятам пример, и станичные сразу поймут, что с тобой шутки плохи. Зато не озлобишь их против нашей власти и новых Бесов из них не сделаешь.
Пару секунд давились взглядами, потом Ляшенко хмыкнул и развернулся резко, аж каблуки скрипнули. Зашагал прямиком к толпе – и к троице у стенки.
– Ковальчук, Семенов, а-ат-ставить! Пошутили и будя! Мы ведь добрые, отец, а вот скоро сюда ЧОН прискачет, по-иному вас будет спрашивать! Части особого назначения, с ними не забалуешь! Давай уж мы сами эту банду кончим!
– Я бы всей душой, – кивнул старик степенно, будто не глядел в глаза смерти только что. – Всей душой, да не ведаю того…
Козья ножка наконец затлела. Никита вдохнул, закашлялся, но не промедлил со второй затяжкой – едкий дым продрал и грудь, и голову, оставляя за собой чудесную легкость. Будто заживо вознесся в рай, придуманный попами-угнетателями!
– Слушай, дядька Мокей, а чего они так?! Все же люди, всех матери рожали!
– Рожали, да разные, – усмехнулся Калюжный, его лицо от усов до подбородка прорезалось жесткими, недобрыми складками. Свою самокрутку он держал в кулаке, «по-окопному», хотя вокруг белый день и никто сейчас в огонек не прицелится.
– Этот Бес пусть бандит, но с ними одного корня. Такая же казарла. Мы вот для них чужие, потому не сдадут они его. Ты гляди за своей кобылой, а политику оставь комиссарам, у них башка умнее.
– Я тоже не дурак, – буркнул Никита вполголоса, покосился на Ташку, что отошла уже далеко, волоча поводья. Капризная, зараза! Вот Калюжному бегать не надо, его Серко стоит как вкопанный, лишь ноздри раздуваются.
– Не дурак, и грамотный, кстати! Папа с матушкой – учителя, так что нечего тут…
Ворчал, конечно, себе под нос, пока вел Ташку обратно. С дядькой Мокеем спорить можно, по голове не ударит, но слова для беседы надо брать солидные, веские. Чтоб не как у гимназиста пред очами директора. Тем более никакой Никита не гимназист, а вовсе даже «реалист»! Совсем другого качества материя!
– Зряшно время теряем, – сказал Калюжный не оборачиваясь, цигарка пыхнула из кулака сизым туманом. – Надо сюда еще пару взводов с эскадрона, да разъездами, по всем балкам. Прижали бы того Беса как вошь на гребешке.
Боец уже перебрался по дереву на другую ветку, чиркнул ножом, упало второе тело. Потянуло бойней пополам с выгребной ямой, снова пришлось давить табаком. Опять закашлялся, но сегодняшний завтрак перестал наконец лезть наружу. К чему-чему, а к вонище Никита за эти месяцы так и не привык – с тех пор как сбежал от папы с мамой отстаивать счастье трудового народа. Война пахла порохом, но не только: еще мертвечиной, дерьмом полковых нужников, гнилью старых бинтов, вшивым бельем и нестираными портянками, гарью сожженных хат и йодоформом госпиталей. Всем тем, о чем не писали в своих сочинениях мсье Луи Буссенар и мистер Джек Лондон. Самому Никите сражений не выпало, а теперь и вовсе фронт откатился к югу, где засел в Крыму черный барон Врангель. Эскадрон туда перебрасывать не спешили – хватало дел по тылам, будь они неладны!
– Степан-то обиделся на меня, хм! Башковитый, а того не смекнет, что не станут волки озоровать вблизи своего логова. Ссорят нас с местными.
– Все равно эти станичники – поголовная контра, дядька Мокей! Скорей бы уж чоновцы прибыли, да за шкирку их!
Сказал вроде к месту, но Калюжный лишь покосился удивленно. Будто на чудо-юдо, таившееся до сих пор под личиной семнадцатилетнего паренька. Спросить бы, но тут о землю шлепнуло третье тело, и слова у Никиты закончились. Стоял, пытаясь вдохнуть, а из багряного месива глядел на него студенистый розово-белый шарик – человеческий глаз, покинувший череп от страшного удара.
– М-м-м!!! – сказал Никита, уронив цигарку, попятился все быстрее, но не успел. Вырвало кашей и желчью. На виду у всего взвода!
Ночевать определились на одном из окрестных хуторов. Ляшенко заверил, что хозяева – классово близкие элементы, потому пули в спину можно не опасаться. От станицы сюда скакали галопом, и Ташка опять норовила выкинуть из седла. Будто тоже насмехалась! Никто из бойцов не сказал ни слова, но Никита видел по лицам, сгорал от стыда всю дорогу. И на месте. И потом, когда комвзвода взялся назначать похоронную команду, а его взглядом обошел – слабак, все понятно! На дозоры бойцов расписал так
