свободней не стали. Без толку! Герои Майн Рида наверняка перетерли бы вервий и одолели злодея, но это ведь в книжках! Там, где добро всегда побеждает! Родительский дом, медведик на полке, строгий, но любящий взгляд мамы, отцовская ладонь ерошит волосы… Запахи дыма, солнца и хлеба…
– Ты чего это? – обернулся Фрол, мигнул самокруточным огоньком. – Проняло-таки? Оно всегда бывает, не сумлевайся. Этот ваш тоже все хорохорился, дерзил, а как взялись строгать, так и кончилась дерзость. У всех кончается.
Никита вдруг понял, что воет, утробно и безнадежно. Надо бы умолкнуть, но тело уже не слушается, бьется в путах.
– Ты погодь, сбереги дыхание-то. Пригодится еще. За ночь мно-ого чего изведаешь. Не преставился бы до времени, а то ведь слабенький, вовсе хлипкий. Сдохнешь, и не послушаю… или, может, о пощаде готов молить?
Вой в груди наконец иссяк, а угловатая худая фигура уже нависла сверху – показалось даже, что глаза светятся. Отблескивают угольками, жадным, поганым предвкушением.
– Ты не думай, малой, я ведь и пощадить могу. – Дохнуло в лицо горячей вонью, гнилыми зубами пополам с махрой. – Я все могу, я ж хозяин тебе сейчас! Попросишь как следует, да и жить останешься! Ты, главное, не ори, все одно не услышат, ты умоляй! Жить, смекаешь?! Жи-ить!
Корявая ладонь прошлась по лицу, дернула, кляп исчез. Удалось вдохнуть полной грудью. Будто перед атакой. Ляшенко, ребята, багровые тела под деревом. Родители смотрят строго – не подведи, не разочаруй – дядька Мокей прищурился в ожидании. Как под их взорами умолять и плакать?!
– Чего притих-то? – Зверь в человеческом облике нагнулся еще ниже. – Может, глаз тебе выжечь, чтоб завеселело? Я ж по-доброму хотел, на согласии!
– Пжста, – отозвался Никита скупо, на новом выдохе. Силы сберег. Глотнуть бы побольше воздуха, прояснить голову… поздно!
– Не расслышал я тебя. Громче давай!
Чужое лицо, совсем близко: клочковатая борода, блеск зрачков и крупный бугристый нос. Рядом!!!
Никита рванулся, зубы клацнули, Фрол дернулся понапрасну, взвыл. Рот переполнился соленой медью.
– Ум-м-м… гхры! Псти!!!
Кулаки лупанули в голову, справа и слева, но не разжать сейчас зубы. Сдавил сильнее, и враг заорал всерьез. До хруста сомкнуть! Рухнуть обратно на спину – Фрол наконец отскочил, руки прижаты к огрызку носа.
– Здшу! Птрошить тебя буду, с-сука, ме-едленно!
Поднял нож, полез буром – Никита встретил его ногами, со всей безнадежной яростью. Враг отлетел, обрушился на пол вместе с керосинкой. Звон стекла и рычание. Перевернуться, ползти как змея, связанными руками кверху, выть от боли тихонько… пока не уткнулось в раненый живот что-то острое, занозистое. Так уткнулось, что остатки сил исчезли.
– Вфе, малой, отбегался, – сказали сверху, и неодолимая сила перевернула обратно на спину. – Кланяйфя там Бесу ф чертями!
Угловатая фигура, разгорающийся огонь позади – ветошь от керосина занялась. Мысли четкие, будто не умирать сейчас. Даже собственный живот разглядел – в ошкуренном грязном мясе застряло что-то корявое. Ржавый подковный гвоздик-ухналь. Не больно уже и не страшно. Дергаться, рваться, тянуть!
– Ну, ори напофледок! Пофлуфаю!
Рука с ножом взлетела и пошла книзу. Медленно, как в кошмаре. Веревка вдруг лопнула, но успел лишь выставить ладонь навстречу клинку – увидеть, как сталь прошивает насквозь, вылезает меж косточками острым широким клювом.
– Иф ты! Нафты-ырный!
Фрол дернул – пришлось скрючить пальцы и удержать клинок – потянул за собой, но вторая рука Никиты сделала главное. Вырвала гвоздик из раны и ткнула вслепую, на последнем отчаянии.
– Твою же… ядь такая! – изумился «товарищ Коцюба». Пошарил под бородой, выдернул – в лицо Никите хлестнула тугая соленая струя. Враг рванул ворот, зашарил суетливо под толстовкой, посыпались тряпки и узелки, попытался зажать рану, а соленое и горячее все хлестало, пачкало вокруг уходящей жизнью. Приподнялся – и Никита опять ударил. Связанными ногами, всем весом. Отбросил тяжелое тело к полыхающей ветоши. Снова перевернулся, пополз на руках – в правой ладони все торчит нож, а вынуть не хватает сил. Только ползти! Дым разъедает глаза, но видно как днем, дверь не открывается… сдаться бы и уснуть прямо здесь… устал…
– Малой! Ты куда это? Офтанься, негоже так!
Фрол и сейчас никуда не спешил. Сидел в языках пламени, одежда помалу занималась, темная струйка еще хлестала из бороды, но тихо, угасающе.
– Мы ж фместе должны… а-а вот и Бес пожаловал! Спляфем как раньфе… офтанься, ну…
Никита разглядел наконец под дверью клинышек, дернул. Скрип петель и холодный воздух в лицо. Сзади завыли на низкой ноте, зарычали утробно, но выполз уже за порог. Дверь затворилась сама, будто дернули изнутри. Отделила от страшной старинной сказки, где чудовища слишком похожи на людей, а Зло боится огня и железа. Черный вонючий дым сквозь щели, жар в спину, угасающий вой. Ползти и цепляться, ползти и цепляться, ползти…
…Еще бы нож выдернуть, но левую руку тоже свело – пальцы сжали что-то в судороге, не разогнешь.
Кисет.
Черная саржа, кровь и шитые гладью изящные сабельки, крест-накрест.
Елена Щетинина, Наталья Волочаевская
Плоть-трава
2019
Укроп появился за ужином. В ту самую минуту, когда Олег садился за стол, вдыхая маслянисто-сливочный аромат картофельного пюре и терпкий уксусный запах соленых огурцов. Он потянулся за вилкой – и взгляд скользнул по перышку укропа на указательном пальце.
Он мазнул по нему большим пальцем, стряхивая. И подумал, что в последний раз резал укроп на прошлой, что ли, неделе. Неужели с тех пор не смылось?
После ужина, когда он, лежа на диване, пристраивал на животе планшет с сериалом, палец снова попался ему на глаза. Укроп никуда не делся.
1995
– Лежик, Лежик. – Деда Митя всегда называл его Лежик, отказываясь произносить «Олег» или «Олежка». На расспросы почему, уклончиво отвечал – мол, так звали его погибшего фронтового друга, потом как-нибудь, тяжело вспоминать. Олежка не возражал против такого прозвища. Родители дивились – дед и при рождении внука пытался их отговорить от этого имени, чуть не плакал, но отец настоял, пожав плечами на стариковские причуды. Постепенно прозвище переняла и бабка, а вслед за ней нет-нет да и повторяли родители.
Лишь позже, сопоставив даты Великой Отечественной и возраст деда, Олежка понял, что и ему, и другу было не больше двенадцати лет… И тем более забоялся расспрашивать.
– Лежик, Лежик! – Бабка держит руку шестилетнего Олега и качает головой. – Ну как так! Посмотри, под ногтями целый огород.
Олежка смотрит на ногти. Он не любит их подстригать – особенно на левой руке. Ножницы соскальзывают, больно дергают, нет-нет да и прищемляют кожу
