плечо на уровне локтя, локоть у колена. «Черт плечо отсидел», – так кстати вспомнились слова одной из нянечек в приюте. Личико у старушки было остренькое, скуластое; глаза – умные, живые, как у хорька. Костлявые руки упирались в четырехногую трость.
– Гуляй, бабка. Не до тебя.
– Тебе, милок, теперь только до меня, – редкозубо ухмыльнулась та. – Подкузьмил тебе Вилкас? «Смерть пионерки» небось читал?
За глазными яблоками стало горячо; глухо бухнул молот в голове. Руки сами схватили бабку и тряханули за полы драного пальтишка.
– Ты что это, бичевка, со своим глиномесом литовским меня развести захотела?
– А что тебя разводить-то, черт ты подшконочный? – не дрогнув, зашипела старуха; даже клюку не выпустила. – За спину взгляни – вот тебе и развод…
Олег застыл. Велик был соблазн остаться стоять не двигаясь, в надежде, что какой бы кошмар ни ждал за спиной – тому надоест, и он уйдет, спрячется, не выдержит долгого нахождения на солнечном свету. Но серые плотные облака лишь сгущались, точно издеваясь над Дыбой.
– Да нет там ничего… – решился Олег и резко обернулся. Воздух вышибло уже знакомым ударом в солнечное сплетение; по краям глаз, разрастаясь, обосновалась тьма, а навстречу Олегу по слякотной каше неловко пробирался мальчонка с полиэтиленовым пакетом, плотно облепившим лицо.
– Клей нюхал, прибалдел небось, да так в пакете и задохнулся, – прокомментировала старуха. – Вдыхай, бобер!
Бабка ткнула ему клюкой в ботинок; Дыба, опомнившись, запыхтел как паровоз на разгоне. Стоило моргнуть – и жмур пропал – растворился в талой слякоти.
– Что это? – ошарашенно просипел Олег, потирая горло.
– Шелуха, как от семечек… Отрыжка вилкасовская. Тело умирает, здесь остается разлагаться, а душа вниз, через прошлое в нижний космос падает, в тьму безвременную. Он пути эти искажает, души ловит, выпивает, а шелуху сплевывает и натравливает опосля. Вот, теперь на тебя…
– Кто? Сайдулас?
– Пушкин, блин… – сплюнула старуха. – Душелов он, над некротическими отстойниками их хватает, а потом – вон, науськивает. А они, глупые, не знают, что умерли, вот их к живым тянет… Вишь, как кольцо сжимается?
– Что ж делать-то? – в пространство спросил Дыба, переваривая информацию.
– А что, спастись хочешь?
– Хочу! – горячо кивнул Олег.
– Тогда надобно их хозяину вернуть.
– А ты, мать, знаешь как?
– Э-э-э, разбежался! Мне с того какой навар?
– Да я…
– Позжей сочтемся, – перебила бабка. – Сама решу.
– Ты, мать, лоха во мне увидела? Давай-ка на берегу добазаримся.
– Недолго тебе на этом берегу осталось, скоро на тот перевезут. Так, разок выдохнешь и не вдохнешь.
Олег думал недолго. Слишком свежо было воспоминание о мальчонке с пакетом на голове.
– Согласен! – гаркнул он.
– Ну тогда вот тебе, для начала. – Старуха покопалась в складках пальто и извлекла на свет деревянную иконку, с нее на Дыбу, подняв двоеперстие, требовательно взирал Христос. – С собой носи, у сердца самого. Как почуешь, наступает шелуха – молись, отпустит.
– Да я не умею…
– Эх, молодежь! – с досадой крякнула старуха. – Запоминай: «Душу тебе, Спаситель, вверяю, прибереги меня, грешного, прими меня в царствии Твоем». Повтори!
Дыба повторил, разглядывая облупившуюся краску на маленькой дощечке. И, действительно, стало легче – точно изнутри вынули какую-то гирю и переложили Спасителю на плечи. «Чай крест таскал, и мою ношу подержит», – рассудил Олег.
– И… все? Это поможет?
– Скоро сказка сказывается… Это так, отсрочка, – левосторонняя старуха пожевала губами, поправила платок на голове, прикрывая редкие седые пряди. – Ты мне скажи… Ты гипнотизеру тому должок вернуть желаешь?
– Спрашиваешь! – кивнул Дыба: ай да бабка!
– Тогда приезжай сегодня в три ночи на Всехсвятское, у ворот ждать буду. Тама все и расскажу. А сейчас поди – поставь свечку Сайдуласу.
– За здравие, что ль?
– За упокой! – каркнула старуха.
С неожиданной прытью для своего возраста она заковыляла прочь.
– Стой, мать! Звать тебя как?
– Марлен Демьяновна я! – скрипнула та, по-птичьи обернувшись одной лишь головой.
– Как Дитрих, что ли?
– Как Маркс и Ленин, – отрезала бабка.
Свечку за упокой Дыба поставил в том же храме. Косясь на дырку в иконостасе, он осторожно приблизился к кануну. Почесал ежик коротких волос, подбирая нужные слова. Наконец воткнул тонкую палочку воска в подсвечник, чиркнул «Крикетом» и пробормотал:
– Ну… Это… Короче, Господи, это… рабу твоему Вискасу, чтоб земля стекловатой.
Хрюкнул себе под нос – смешная оговорка получилась. От дыхания Дыбы свечка тут же потухла. Он пощелкал зажигалкой, но то ли фитиль отсырел, то ли еще что – загораться свеча никак не хотела. Сначала думал взять новую, но покумекал и решил – бабка говорила про одну свечку; раз потухла – так оно, наверное, и надо.
Олег вышел из церкви, сел в машину и отправился на рынок – караулить гипнотизера. Свечка свечкой, а старый добрый наезд всяко надежней.
На сердце у Дыбы было неспокойно. Сидя в «Широком», который служил ему и транспортом, и офисом, и столовой, он задумчиво жевал купленный на рынке беляш и рассматривал иконку, подсуропленную кривой старушкой. Не забывал и поглядывать на дверь гипнотизерского офиса – никакого движения.
Иисус пузырился, будто побывал под кислотным дождем. Иконка не казалась старой, скорее подпорченной. Жмуры подходить не спешили, словно чуяли, что теперь у Олега есть «крыша». В качестве эксперимента он зачитал, перекатывая куски недожеванного мяса по языку:
– Душу тебе, Спаситель… Как там?… Поручаю. Убереги меня, неверного, и это… короче, помоги мне, лады?
Спаситель взирал строго и беспристрастно, помощью ближнему явно не отягощенный. Дыба прислушался к своим ощущениям. Дышать стало полегче; может потому, что он протолкнул застрявший в горле кусок беляша хорошим глотком пепси-колы. Жмуры, впрочем, тоже не появлялись – и то хлеб. Иконку он положил на торпедо, под лобовое стекло.
Успокоившись, Олег даже задремал напротив офиса Сайдуласа, и, когда очнулся, понял, что опаздывает. Ядовито-зеленые цифры на приборной панели показывали полтретьего. На всех парах он погнал «Широкий» по трассам к кладбищу.
У ворот уже поджидала Марлен Демьяновна. Пригнувшись к земле, она стояла за пределами светового пятна от единственного на кладбище фонаря. Дыбе на секунду показалось, что старушку сильнее прижало к земле, а на плече у нее сидит…
– Тьфу ты, примерещится же! – сплюнул он – за спиной бабки, растопырив голые ветки, торчал стриженый клен, без листьев походивший на туалетный ершик.
– Явился – не запылился! – недовольно прокомментировала старуха, сунув в руки Дыбе совковую лопату. – Пошли, тут недалече.
Шагая за бабкой сквозь темень ночного кладбища, он не раз и не два запнулся о торчащие тут и там куски оград. Огонек масляной лампы неровно покачивался в руке старухи.
