alt="" src="images/i_069.jpg"/>
Дыба колесил по Туле до вечера, вглядываясь в людей на улицах в надежде встретить либо Марлен Демьяновну, либо Вискаса, но, как назло, те будто испарились. Он то и дело заезжал во дворы, прижимаясь к подъездам едва ли не вплотную, пугая жителей ревом двигателя и внимательным взглядом – не сидит ли на скамейке кривая ведьма с четырехногой клюкой? Чача и Келоид с бойцами прошерстили весь город, но не обнаружили никого даже похожего на гипнотизера или бабку.
Впрочем, к позднему вечеру выяснилось, что беспокоилась секретарша Сайдуласа вовсе не зря. Гипнотизера, скрюченного, обнаружили в очке рыночного туалета, с финкой, застрявшей в глазнице. Дело в целом обычное – мало ли кому перешел дорогу новоявленный коммерсант, но способ – унизительный и жуткий, да еще и едва ли не в центре рынка – заставил всю Тулу гудеть как улей. Новость быстро долетела до Дыбы, приведя того в смятение: ведь если гипнотизер мертв, значит, вода и в самом деле сработала… Но почему тогда на портрете в кабинете Вискаса и на иконе Марлен изображен один и тот же человек?
Этот вопрос заставил Олега всю ночь беспокойно ворочаться в постели, хоть жмуры уже и не стояли под окнами, а дыхание было ровным как метроном. Сон приснился дурацкий и муторный – будто ему снова восемь, и он сидит в столовой детдома. Не пойми откуда взявшаяся Марлен Демьяновна в белом халате нянечки зачерпывает половником из гигантской кастрюли жирную черную землю с червями и накладывает детям в тарелки. Вот шлепнулась порция и перед Дыбой, и красный червь, перевалившись через край, устремился на волю. А земля в кастрюле закончилась, и на дне Дыба увидел бледное как поганка тело своего приютского товарища – Мишки Оборина. Глаза его были старательно выкорчеваны.
Наутро Дыба, натянув шмотки поцивильней – какие-то брючки и пиджак в елочку, – спрятал ствол и кастет в сейф, а взамен вынул документы – свидетельство о собственности, договор купли-продажи, справку о выплате взноса. С этой стопкой Олег направился в приют.
Судили и рядили с городской администрацией едва ли не до вечера. Алевтина Михайловна приходила несколько раз, приносила сладкий чай и булочки с изюмом, которые Дыба обожал с детства. Чинуши явно пытались вымогать взятки, но дела приюта Олег вел чище дембельского подворотничка. Наконец, когда дебелые тетки в бобровых шапках что-то понаотмечали в своих бланках и, цокая сапогами по асфальту, покинули территорию приюта, Дыба засобирался тоже. Натянул пиджак, подошел к окну, завязывая длинный, лоховской шарф и… застыл – у забора стояла скрюченная фигурка, опираясь на четырехлапую клюку.
Выбежав на улицу не застегиваясь, Олег до последнего был уверен, что стоит ему приблизиться к воротам, как Марлен Демьяновна растворится, исчезнет в налетевшей вдруг вьюге, но она стояла там как обрубок дерева, срезанного молнией.
– Документы на приют с собой? – скрипнула она не здороваясь и, приняв молчание Олега за положительный ответ, кивнула: – Отлично. Вот приютом и расплатишься. Страсть как деток люблю.
Странное требование выбило Дыбу из колеи. Зачем ей эта богадельня? Дотаций нет, бюджет на ладан дышит; если бы Олег в свое время не выкупил здание – сироты бы уже по миру пошли вместе с педсоставом. После всего, что наговорила старуха на Всехсвятском, в любовь к детишкам верилось с трудом. Олег морщил лоб, пытаясь придумать, как соскочить с долга.
– Дурь по башке не гоняй, хуже будет! – заметив его замешательство, поторопила Марлен Демьяновна. – Заводи катафалку свою.
Ехать было неблизко. Старуха расположилась в тени, на заднем сиденье, по-хозяйски приобняв портфель, в котором хранилось свидетельство о собственности на здание приюта. Изредка она тыкала скрюченным пальцем в повороты, указывая дорогу. Олег же вел молча, сосредоточенно раздумывая, что делать теперь с этим опрометчиво данным обещанием.
Наконец старуха скомандовала:
– Тпр-ру! Стоп машина!
Олег заглушил двигатель. Жила бабка в десятке километров от Тулы, в глухом местечке под названием Рвы. Никаких рвов здесь, конечно же, не было, а были лишь заброшенные, утопающие в высохшем борщевике коровники и облезлые домишки за покосившимися заборами. Около одного такого и затормозил «Широкий». Старуха вылезла из машины без посторонней помощи – Олег почему-то теперь не желал прикасаться к ведьме. Та махнула рукой, приглашая следовать за собой, открыла калитку. У самого входа их встретила пустая конура, с лежащей на земле ржавой цепью, на которую Марлен Демьяновна прикрикнула: «Фу! Свои! Не тронь!» Ни цепь, ни конура не отреагировали.
Вид у придомовой территории был заброшенный, неухоженный: весь участок усеивали ямы – создавалось впечатление, что здесь на постоянной основе проводятся археологические раскопки.
– Клад ищете? – пошутил Олег, пытаясь разогнать гнетущую тишину.
– Прячу, – уклончиво отрезала старуха.
Вошли в дом. Тот напоминал обычную старушечью хижину – какие-то банки, старая мебель, вязаная салфетка на телевизоре, желтые от времени тюлевые занавески. Но одновременно за всем этим виделся некий тайный смысл, загадка, словно все это – лишь притвор, а храм, видимый только с определенной точки, находится в другом, параллельном пространстве. И если занять эту точку, то кружева салфеток превратятся в оккультные узоры, в банках можно будет разглядеть тошнотворное содержимое, что вырезают у свежих трупов, а под занавесом бревенчатых стен обнаружится голодная первобытная тьма.
– Садись! – скомандовала старуха, указывая на колченогий стул. – Я договор дарения принесу.
– Благодарствую, я постою! – ответил Олег. Бабка пожала плечами и ушла за договором. Дыба же принялся крутиться на месте, осматривая помещение. Дом как дом: вот плита газовая – небось, от баллона, вот холодильник – пузатый, уже пожелтевший ЗиЛ. Телевизор, покрытый толстым слоем пыли. А вот…
Странный предмет, привлекший внимание Дыбы, никак не вписывался в бедную обстановку лачуги и казался той самой дыркой в нарисованном очаге, ведущей за пределы объяснимой реальности. То, что выглядело как случайный набор журнальных вырезок и фотографий, явно имело в себе систему и несло страшный, неочевидный смысл.
С хаотичного коллажа под стеклянной рамкой на Дыбу глядели дети. Какие-то фото были сделаны профессионально, другие сняты едва ли не на бегу на полароид, третьи и вовсе вырезаны из выпускных фотографий. Объединяло их одно – детские глаза были грубо, с силой проткнуты, до разрывов на плотной фотобумаге. Вместо зеркал души им оставили лишь пустоту с надорванными краями. Одна из общих фотографий заставила Олега затаить дыхание. На ней он узнал себя – маленького, в белой рубашке и черных шортиках. Его глаза были на месте. А вот его лучшего друга Мишку Оборина в тот год нашли в канаве мертвым,
